Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

А пятачок — был.

Земля под ногами Дяди Жоры была та же. И обрыв был тот же. И Днепр внизу был тот же — пусть и широкий, как море, пусть и без насыпей, пусть и в две Чумацких воды, — но тот же.

И вот сюда, на этот самый пятачок, июньской ночью тысяча девятьсот семидесятого, Жорка Коваленко привёл пьяненькую Тому Сидоренко.

Тома была пьяная не сильно. По-первому. После выпускного, в актовом зале школы, мальчишки выставили шампанское — три бутылки на класс, считай по полбокала на нос, — Тома выпила свои полбокала и совсем чуть-чуть мальчишеского, добавленного ей в стакан, и развезло её больше от настроения, от прощания со школой, от белого платья, от того, что они с Жоркой наконец-то «всё», от того, что они сейчас, после школы, выйдут вдвоём, как настоящие, и пойдут куда-то одни, без классной, без родителей, как взрослые.

И Жорка её привёл сюда. На горку. К парапету.

Жоркины приятели — Серёжка Лысенко из 10-Б, Витька Брюханов из 10-А, тот же Колька-Костыль с пятого этажа, — все они в один голос утверждали, что лучшее место на земле для прощания с детством — это парапет на Владимирской горке. Что есть, мол, целая методика. Что вид на Днепр, плюс луна, плюс шампанское в крови, плюс белое платье на девочке, плюс «целомудренный мрак за памятником» — всё это срабатывает безотказно, и что в эту ночь, после выпускного, никакая девочка тебе не откажет, если ты не дурак. Что секс на Владимирской горке с видом на Днепр, утверждали приятели с прокуренным восторгом, — это ни с чем не сравнимое наслаждение, после которого вообще понимаешь, зачем родился. Что у Серёжки Лысенко такое уже было. Что и у Витьки. Что только Жорка Коваленко тут со своей Томой ещё в детский сад играет.

Жорка играл в детский сад.

Они стояли у парапета. Тома смотрела на Днепр. Жорка смотрел на Тому. Он впервые увидел, что у неё на шее — тонкая золотая цепочка, которую родители подарили на выпускной, — и она в свете луны была не золотая, а серебряная, и от этого почему-то стало стыдно. Он впервые увидел, что у неё на щеке — родинка, маленькая, у самого подбородка, и эта родинка тоже почему-то делала всё гораздо серьёзнее. И он понял, что — нет. Серёжка с Витькой пусть себе. А он — нет.

Он наклонился и в первый раз в жизни — по-настоящему, не на школьном пятачке у входа, не за гаражами, не «один разочек», — а по-настоящему её поцеловал. И когда поцеловал, у неё ладонь его сама легла на свою верхнюю пуговку. И верхняя пуговка её белого платья — он, кстати, тогда впервые понял, как трудно мужицким пальцам справляться с маленькой женской пуговкой, — расстегнулась. И он увидел ключицу. Он увидел ключицу и почему-то у него в горле застряло что-то очень большое, и он понял, что одна расстегнутая пуговица — это уже больше, чем всё, что когда-либо было в его жизни.

И на этом он остановился.

Не потому, что не хотел дальше. Хотел до головокружения. Но в эту секунду он увидел Томино лицо — глаза у неё были закрыты, ресницы дрожали, и она вся была — доверие. И он понял, что если он сейчас, на пьяненькой, расстегнёт ей вторую пуговицу — она ему не помешает. Потому что она доверяет. И именно поэтому делать это нельзя. Серёжка пусть себе. Витька пусть. Они не дядьжорины.

Он застегнул пуговицу обратно. Сел рядом с Томой на парапет. И до утра они смотрели на Днепр.

Потом Серёжка с Витькой долго над ним смеялись. Жорка не объяснял. Он только знал — для себя, — что то, что он там испытал, у этого парапета, расстёгивая и застёгивая обратно одну пуговицу, на всю его дальнейшую жизнь весомее любых рассказанных приятелями восторгов. Что это запомнится. Что это уже запомнилось.

Через год Жорка женился на Томе. Через двадцать пять лет Тома уехала к матери в Глухово. Через ещё немного они помирились по телефону. А ещё через немного Жорка стоял на этом самом пятачке — за тридцать лет до того, как он на нём же стоял в первый раз, — и держал в кармане куртки латунный ключик от ячейки в швейцарском банке, и не мог отдышаться от того, как ясно и какой удар по нему сейчас нанесла его собственная память.

—Тома, — сказал он вслух, негромко, ни к кому, в чёрный лес. — Тома, Тома, Томочка. Куда меня занесло, родная.

Лес ответил тишиной. Лесу было пять-десять тысяч лет, и он привык, что люди в нём говорят сами с собой.

* * *

Память — штука хорошая, но кратковременная. Через минуту она уже отпустила Дядю Жору, и он стоял на чёрном пятачке снова — не семнадцатилетний Жорка с Томой, а сорокасемилетний Дядя Жора Коваленко, у которого впереди была ночь, и за этой ночью была неизвестность, и в этой неизвестности, по показаниям ушей, где-то недалеко ходило что-то очень крупное и явно мясоядное.

«Так, — сказал себе Дядя Жора. — Хватит лирики. Лирика, дядька, потом. Сейчас — работа».

Работа выглядела простой и понятной, как всякая нормальная работа. Раз: убежище. Два: огонь. Три: еда. Если хватит сил — четыре: понять, где ты находишься и есть ли тут люди. По хорошему — в этом порядке. Потому что без убежища ночью тебя сожрут, без огня — замёрзнешь, без еды — ослабнешь, без людей — будешь сходить с ума. Дядя Жора с дядей Колей у гаражей в своё время обсуждали все эти «выживания в лесу», когда показывали по телевизору соответствующие передачи. В принципе он, Дядя Жора, был более или менее в курсе теории.

С практикой было хуже.

Из оружия у него была — он быстро прикинул — сумка с инструментом. Из инструмента полезного — крупная отвёртка с шестигранной ручкой, та самая, которой он отворачивал ржавые шурупы с дверных петель и крупногабаритные винты со старых щитков; вторая отвёртка-индикатор, с лампочкой, тонкая, для работы на тонкой нитке (в лесу — бесполезна); набор отвёрток поменьше; плоскогубцы; моток синей изоленты; зажигалка (последнее проверить!); запасной кусок медного провода в обрезке. Из несъедобного — кепка и сорок семь лет жизни. Из съедобного — ничего.

Дядя Жора достал из сумки крупную отвёртку.