Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Кот посмотрел на него жёлтыми глазами и не сказал ничего. По коту было видно: он по-прежнему не уверен, что эта идея — хорошая. Но мнение своё хранит при себе.

* * *

Дом с химерами снова встретил Дядю Жору как родной — серой громадой, мокрыми тварями на карнизах, лестницей со стёртыми ложбинками. Сентябрь шёл к концу, в воздухе уже остро, по-осеннему, тянуло палой листвой. Подъезд гудел тишиной.

На этот раз Дядя Жора лягушке в верхнем углу фасада не грозил. Кивнул издали — мол, привет, я по делу, не первый раз. Лягушка не ответила. Но Дядя Жора готов был поклясться, что она смотрит на него уже с интересом — не насмешливо, как в первый раз, а как мастер на молодого ученика, который наконец-то начал что-то понимать.

Профессор открыл сразу. Был в том же бархатном халате — Дядя Жора этот халат любил всё больше, в нём была какая-то непоколебимая профессорская правильность мира — но как-то побритее, чем в прошлые разы, и менее раздражённый.

— А, — сказал он. — Голубчик. Не ждал. Что стряслось?

— Да ничего не стряслось, Дмитрий Аркадьевич, — Дядя Жора расправил плечи. — Я к вам сам по себе. Я тут подумал, после прошлого раза, и сообразил, что мне ваш щиток покоя не даёт. Старый он у вас, не дай бог опять загорится. Я провод хороший купил, медный, на специальной оплётке, как у вас в реликвиях положено, и автомат современный. Поставлю, и спать всем будет спокойнее. И денег с вас не возьму. Это, считайте, моя инициатива. По доброй воле.

Профессор замер.

И вот тут Дядя Жора впервые отчётливо увидел, что бывает с очень умным, очень недоверчивым стариком, которому говорят «бесплатно». Бровей у профессора поползли вверх. Лицо вытянулось. В глазах мелькнуло сразу несколько противоречивых чувств — и подозрение («хочет что-то выпросить»), и недоверие («а где подвох»), и опаска («не сектант ли он часом»), и какая-то лёгкая обида («что это меня уже на бесплатные услуги ставят, как бабку-инвалида»).

— Бесплатно, — медленно повторил он. — Голубчик. Вы это серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул Дядя Жора. — Совесть, понимаете ли, есть.

Профессор поджал губы. Что-то про себя стал думать — Дядя Жора видел, как на лбу у него движутся жилочки. И додумался до чего-то такого, отчего и сам, видимо, удивился.

— А впрочем, проходите, — сказал он наконец, неохотно, но без сопротивления. — Раз вы такой решительный, грех отказывать. Только чай я с вами пить буду. Не возражайте. У меня правило: если человек по доброй воле работает — он не работник, он гость. А гостя положено чаем.

— У меня для вас как раз чай, — сказал Дядя Жора и достал пакет. — Хороший. Не индийский.

Профессор взял пакет — недоверчиво, кончиками пальцев. Понюхал даже. И впервые в этой квартире Дядя Жора увидел, как у профессора Городецкого по-настоящему теплеет лицо.

— Цейлонский, — сказал профессор, и в голосе у него прозвучало нечто вроде нежности. — Слон-то слоном, но цейлонский — это совсем другое. Спасибо, голубчик. Очень тронут.

И посторонился, впуская Дядю Жору в коридор.

В коридоре, на привычном месте у дальнего книжного шкафа — там, где в прошлый раз стоял желчный полупрозрачный старик, — никого не было. Дядя Жора ясно видел: никого. Но если как следует прислушаться к воздуху, в нём ощущалось небольшое, на самой границе восприятия, шевеление. Как будто там кто-то очень терпеливо вынырнул на поверхность — и теперь, прищурившись, ждёт, заметят его или нет.

— А вот и я, — сказал Дядя Жора негромко, ставя сумку с инструментом у стенки.

— Чего? — обернулся профессор.

— Это я не вам, Дмитрий Аркадьевич, — спокойно сказал Дядя Жора. — Я с щитком здороваюсь. Привычка.

Профессор покивал понимающе. Профессионалы все слегка с приветом, это он давно про себя усвоил.

И ушёл на кухню — ставить чайник.

А Дядя Жора, оставшись один в коридоре, поднял голову — туда, к шкафу.

И увидел.

* * *

Владислав Городецкий, желчный архитектор, висел на прежнем месте.

Был он точно такой же, как в прошлый раз, — в сюртуке с высоким воротником, с цепочкой от часов через жилет, с острой седой бородкой клинышком, прозрачный, чуть мерцающий по краям, не касающийся пола. И смотрел он на Дядю Жору тем же самым насмешливо-злым взглядом, что и в прошлый раз. Только теперь — Дядя Жора с лёгкой опаской это заметил — во взгляде этом было кое-что новое: интерес. Почти доброжелательный.

— Явился, — сказал Городецкий, скрестив прозрачные руки на груди. — А я уж было решил, что ты, любезный, окончательно показался свою глупую рожу не покажешь. Хотел уже потомка моего вновь начать донимать сквозняками да миганием лампочек. Но ты, видишь, и сам. Хвалю. С пустыми руками или как?

— Не с пустыми, Владислав, — Дядя Жора поставил сумку у ног и расстегнул её. — Я к вам с делом и с подарком.

— С каким это таким подарком? — у Городецкого даже прозрачные брови приподнялись. — Мне, любезный, подарков с того... простите, с этого свету никто не приносил уже сто двенадцать лет. Полагаю, я успел отвыкнуть.

— Так привыкайте обратно, — Дядя Жора достал из бокового отделения сумки коробку. Аккуратно. Развернул её. И вытащил из неё то самое.

Чёрный, маленький, обтекаемый, с экранчиком, с антеннкой, с кнопочками и логотипчиком в углу.

Мобильный телефон.

* * *

Городецкий очень тихо, очень внимательно опустился — в смысле, перестал висеть в полуметре над полом и опустился до уровня глаз Дяди Жоры, продолжая, впрочем, не касаться пола. Он смотрел на чёрную коробочку в руках электрика так, как смотрят на впервые увиденного слона, или на впервые увиденного жирафа, или на впервые увиденного жителя другой планеты.

— Этот? — произнёс он хриплым шёпотом. — Это и есть он? Мобильный?

— Этот самый, — сказал Дядя Жора. — С камерой.

— С камерой?!

— С камерой, — Дядя Жора повернул экранчиком к духу. — Сейчас покажу.

Он включил камеру. На экране — крошечном, светящемся — отразился прозрачный кончик носа Городецкого, который, склонившись, заглядывал поближе. На записи, конечно, кончик не отразился. Камера, как и всякая бесчувственная техника, видела ровно то, что было — пустой коридор, кусок книжного шкафа, лепнину под потолком. Но Городецкий-то этого не