Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

декорации, прислонённые к стенам, — фанерные, с обратной стороны облезлые и жалкие, а с лицевой, надо думать, нарядные. Пахло пылью, разогретой аппаратурой и кофе из автомата. Туда-сюда сновали люди с озабоченными лицами, все куда-то спешили, кричали друг на друга и в наушники, и над всем этим висело то особое лихорадочное напряжение, которое бывает перед эфиром.

Свет действительно был — никуда не годный. Дядя Жора залез на стремянку, потом под пульт, потом за щит — и довольно быстро нашёл беду: перегруженная фаза, плохой контакт в распределительном щите, кто-то подключил лишнюю гирлянду софитов на и без того дохлую линию. Работа была знакомая, почти как у профессора, только проводов побольше да щит поновее. Час повозился — и софиты вспыхнули ровно, пульт перестал плеваться искрами, звукачи перестали материться.

—Кудесник! — обрадовался Эдик. — Спаситель! Слушай, раз уж ты тут и всё работает — посиди до конца записи, мало ли что. На подстраховке. Заплатим за полный день. Сядь вон там, сбоку, за камерами, чтоб в кадр не лез.

Дядя Жора не возражал. Сидеть сбоку и получать за полный день было куда приятнее, чем лазить по щитам. Он умостился на каком-то ящике в тёмном углу за камерами, откуда видна была сцена, и приготовился скучать.

Шло шоу «Угадай мелодию».

* * *

Дядя Жора такие передачи не любил и не смотрел. Телевизор он вообще не жаловал, а уж эти, с прыгающими ведущими, мигающими табло и натужным весельем, — особенно. Но деваться было некуда, и он стал смотреть поневоле.

Сцена сияла. В глубине переливалось огнями табло, играла музыка, и ведущий — лощёный, загорелый даже зимой, в блестящем пиджаке, с микрофоном и улыбкой в тридцать два зуба — носился по сцене, как заведённый, сыпал шутками и подбадривал трёх игроков за пультами. Игроки нажимали кнопки, угадывали мелодии «с пяти нот», «с трёх нот», получали очки, зал хлопал по команде женщины с табличкой «Аплодисменты», камеры ездили туда-сюда на тележках.

И всё бы ничего, но к середине записи случилась заминка. Один из игроков — полный мужчина в галстуке-бабочке — вдруг схватился за сердце, побледнел и начал сползать со стула. Поднялся переполох. Прибежал врач, мужчину увели — живого, но в игре более не способного. Запись встала. Ведущий метался, режиссёр в аппаратной орал в микрофон так, что было слышно в студии: без третьего игрока шоу не шоу, формат летит, эфир горит, найдите кого угодно, хоть из зала, хоть с улицы!

И тут Эдик, шустрый Эдик, обвёл студию диким взглядом — и наткнулся на Дядю Жору, сидящего в углу на ящике.

—Ты! — закричал он, тыча пальцем. — Электрик! Иди сюда! Будешь играть!

—Чего? — опешил Дядя Жора. — Я ж это... я электрик. Я в музыке не понимаю ничего. У меня и слуха-то нет.

Сказал чистую правду. Слуха у Дяди Жоры не было совсем. Абсолютно. В армии его в хор не взяли, сказали — медведь не на ухо наступил, а на оба сразу и ещё потоптался. Песни он не пел даже пьяным, а из всех мелодий на свете уверенно узнавал только гимн да «Калинку», и то если громко.

Но Эдик услышал, понятное дело, обратное.

—Отлично! — обрадовался он. — Музыкант, говоришь? Меломан? Любую мелодию с одной ноты? Вот это удача! Гримёрка налево, тебя там припудрят, и бегом на сцену, эфир горит!

—Да я не музыкант! — попытался Дядя Жора ещё раз, уже в спину убегающему Эдику. — Я наоборот!

—Скромничает! — донеслось из коридора восхищённое. — Скромный гений! Обожаю таких!

И Дядю Жору, не слушая, подхватили под локти, потащили в гримёрку, обмахнули лицо пуховкой, нацепили на лацкан микрофончик, велели «улыбаться и не зажиматься» — и вытолкнули на сцену, в слепящий свет софитов, тех самых, что он час назад чинил.

* * *

На сцене было светло, как на операционном столе, и так же неуютно. Дядя Жора стоял за пультом — третьим, освободившимся, ещё хранившим тепло сердечника в бабочке, — щурился от света и не понимал, как он сюда попал и как отсюда выбраться. Зал перед ним был тёмной, дышащей массой, угадывались только первые ряды да поблёскивали стёкла очков. Камеры таращились чёрными глазами. Где-то сбоку женщина подняла табличку «Аплодисменты», и зал послушно захлопал.

—Итак! — взревел ведущий, подскакивая к нему. — У нас новый игрок! Прямо с пылу с жару, замена выбывшему! Поприветствуем! Как вас зовут, дорогой?

—Георгий, — сказал Дядя Жора. — Петрович. Коваленко.

—Георгий Петрович! Электрик и, по слухам, тонкий ценитель музыки! Это правда, что вы угадываете мелодию с одной ноты?

Прямой вопрос. Дядя Жора внутренне сжался.

—Нет, — сказал он честно и обречённо. — Неправда. Я вообще ни одной мелодии не знаю. У меня слуха нет. Я сюда свет чинить пришёл.

Зал ахнул и зашёлся восторженным хохотом. Потому что услышали все — и ведущий, и зрители в студии, и камеры — совсем другое: «Чистая правда! Я угадываю мелодию даже с одной ноты. У меня абсолютный слух. А свет — это так, хобби».

—Какая скромность! Какое обаяние! — ведущий хлопнул его по плечу. — Ну что ж, проверим! Начинаем! Внимание на табло! Готов ли наш Маэстро Электрик?

—Не готов, — сказал Дядя Жора. — Совсем не готов. Отпустите меня домой.

—«Всегда готов»! Слышали? Настоящий боец! — Зал ликовал.

Зазвучала музыка. Одна нота — короткая, высокая, оборвавшаяся в тишину. И табло мигнуло: «Угадай мелодию!»

Дядя Жора понятия не имел, что это за нота и из какой она песни. Для него это был просто звук — «дзынь», и всё. Он стоял, хлопал глазами и молчал, и молчание это длилось, длилось, делалось неприличным.

—Ну?! — наседал ведущий. — Маэстро! Ваша версия! Не молчите, зритель ждёт!

И Дядя Жора, чтобы хоть как-то отделаться, ляпнул первое, что пришло в голову. От балды. Лишь бы что-нибудь.

—Да я не знаю, — сказал он. — Ну... «Подмосковные вечера», что ли. Не знаю я. Наугад говорю, отстаньте.

Он честно сказал, что не знает и говорит наугад.

Табло вспыхнуло. Грянули фанфары. На экране загорелось: «ПОДМОСКОВНЫЕ ВЕЧЕРА» — ВЕРНО!

Зал взорвался. Аплодисменты, крики, женщина с табличкой даже не успевала её поднимать. Ведущий схватился за голову в притворном — а может, и не совсем притворном — изумлении.

—С ОДНОЙ НОТЫ! — заорал он. — Вы видели это?! С одной-единственной ноты! Это феномен! Это легенда