Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

снова. У нас были наши общие воспоминания. Всем остальным это казалось обыденным и незначительным – а для нас было важно, потому что принадлежало только нам. «Однажды я все это запишу, – говорила Адель. – Потом, когда ты выйдешь замуж, сделаю тебе из этого свадебный альбом».

Свадебного альбома не случилось. Никогда.

После войны я больше никого не могла расспросить о своем детстве. Так переплетаются воспоминания и рассказы: образы в моей голове и истории, которые рассказывала бабушка.

Я помню нашу горничную Фриду, которая была с нами много лет, помню, как она стояла во дворе и выбивала ковры. В день стирки приходила прачка, которая кипятила и стирала белье на полу в больших чанах. Потом прачка, Фрида и я относили белье в небольшое помещение во флигеле, где находилась гладильная машина. Мне нравилось присутствовать при глажке и наблюдать, как белье наматывается на ролики, а затем сложным образом проходит через машину: сначала прямо, потом в сторону и вниз. Далее белье переворачивали, и все повторялось, только с другой стороны.

И помню синий диван. Это был широкий, удобный диван, обитый королевским синим бархатом, – он стоял в нашей гостиной. Когда я лежала на нем, казалось, будто я на большом корабле, осторожно плывущем по спокойному морю. Я закрывала глаза и чувствовала себя в безопасности.

Семья мамы была очень большой, к нам приходило много гостей. Иногда они появлялись даже после ужина, на кофе с пирожными. Отец играл в скат с мужчинами, а мама иногда в бридж с женщинами. В такие вечера Фриде приходилось допоздна не ложиться спать, чтобы поздно вечером проводить гостей до двери. За это она получала чаевые от каждого.

В другие вечера родители ходили куда-нибудь. У них были абонементы в театр и оперу. Я всегда знала заранее, когда наступал такой момент, поскольку тогда смокинг отца уже днем лежал у него на кровати, заботливо вычищенный и выглаженный Фридой.

Когда родители навещали бабушку и дедушку, отец играл в скат с Вильгельмом. К этому у деда вообще не было способностей, он постоянно проигрывал, но играть страстно любил. Каждый вечер они с бабушкой играли в домино, всегда в одно и то же время.

У них был свой постоянный распорядок дня, в котором ничего не менялось. Все в них излучало спокойствие и надежность. Кроме того, они жили со всеми современными удобствами того времени: Вильгельм давно провел электричество и поставил телефон.

Кроме того, часто на партию ската к бабушке и дедушке приходили тетя Джетти, сестра моей матери, и ее муж, дядя Адольф. Тетя Джетти была крепкой, энергичной женщиной. С тех пор как дядя вернулся с войны раненым и за содержание семьи отвечала в основном Джетти, главной в браке была однозначно она. Отца это забавляло: «Когда тетя Джетти чихает, дяде Адольфу разрешается пожелать ей здоровья». Мужчина же постепенно оправился от ранения, зрение вернулось, и скоро он смог опять работать портным.

Обе мои бабушки были очень набожными. Обе вели кошерное домашнее хозяйство. Мама тоже руководствовалась еврейскими законами питания еще некоторое время, в первую очередь, ради бабушек и дедушек, чтобы они могли у нас питаться.

Мясо всегда покупала у кошерного мясника, где оно было дороже, ведь животных резали сложным образом согласно предписаниям раввина. В двадцатые годы царила инфляция, и каждый полдень из магазина отца приезжал на велосипеде мальчик-посыльный и привозил маме что-то из уже полученных денег, чтобы она могла сходить за покупками. На следующий день эти деньги стоили бы уже гораздо меньше. Мама сразу бежала к мяснику, чтобы купить колбасу или мясо на вечер.

Однажды она стояла в магазине и наблюдала, как фургон остановился у дверей, выгружая мясо.

Возвращаясь домой, заметила, как тот же самый фургон стоит за углом перед лавкой некошерного мясника. Мама возмутилась: «Почему я должна платить больше, если кошерное мясо все равно лежит рядом с трефным?»

Так прекратило существование кошерное домашнее хозяйство родителей. С того момента у нас было все, что подавали к столу в нееврейских семьях. Мои бабушка и дедушка, однако, придерживались еврейских законов питания до последнего. Когда Гитлер пришел к власти и запретили резать скот по еврейскому ритуалу, они полностью отказались от мяса и питались строго по-вегетариански.

Когда я стала старше и поступила в еврейскую школу на Гроссе Хамбургер штрассе, все, что было связано с жизнью евреев и еврейскими праздниками, я посчитала очень красивым и интересным. В то время я была настроена на соблюдение еврейских канонов, может, даже больше, чем мама, и явно сильнее, чем отец, который мало заботился о соблюдении заповедей. В детстве родители воспитывали его в строгой религиозной манере. В какой-то момент он начал бунтовать против этого и отвергал все, что было связано с религией.

Во время недели на Песах различия между поколениями бабушек и дедушек и родителей становились особенно заметны. На этой неделе нельзя было есть обычный хлеб, только пресную мацу, которая напоминала о поспешном исходе евреев в пустыню.

Первый вечер всегда отмечался в доме дедушки Вильгельма и бабушки Адели. Ели мацу и яйца, сваренные вкрутую, которые окунали в соленую воду, символизировавшую слезы, пролитые евреями в пустыне.

Как самый младший ребенок, мой брат задавал традиционный вопрос: «Что отличает эту ночь от всех других?», – и дедушка Вильгельм читал Агаду[1].

А у нас дома эта неделя была не более кошерной, чем обычный день. Я единственная, кто еще пытался продемонстрировать верность заповедям. Однажды у нас даже было жаркое в горшочке с прекрасным соусом к нему. Я сидела за столом и смотрела, как отец макает в него хлеб. Во рту у меня пересохло. Я тоже любила так делать. Некоторое время удавалось сопротивляться, но в конце концов я взяла кусок хлеба и обмакнула его в соус. Как же это было вкусно! Благочестие мое недалеко ушло.

Бабушка Адель тоже очень хорошо готовила. Что подавалось к столу, зависело от того, «молочный» день или «мясной», – по законам кашрута молочные и мясные продукты строго разделены. В «мясные» на ужин готовили гусиное сало и сервелат, в «молочные» – рольмопсы под соусом ремулади, копченую камбалу. В пятницу вечером, в шаббат, она готовила традиционный ужин из супа, рыбы и курицы.

Каждое субботнее утро дедушка надевал цилиндр и отправлялся в синагогу на Линденштрассе, где богослужение было особенно торжественным, с органной музыкой, смешанным хором и мелодиями кантора Левандовски. Мы тоже ходили туда по большим праздникам.

Однако отмечали не только еврейские праздники. Декабрь означал для