Неизвестные стихи. 1966-1988 - Владимир Васильевич Казаков

и долго ропот тополей

казался ропотом минуты,

мерцавшей лиственно над ней.

его ответ, босой, полночный,

возник неслышно и легко,

меж тем, улыбка угасала

в усах штаб-ротмистрских его.

и всё чугуннее ограда

касалась данной темноты,

и всё босее становились

дерев бегущие листы.

в его гербе ботфорты были

на фоне тёмно-голубом,

и геральдические были

сбывались некоторым сном.

в её гербе был знак вопроса

и знак улыбки роковой,

и даже лев, смотревший косо,

тряхнул косматой головой.

она не знала, трепетать ли

или уже не трепетать?

такое лишь Владимир Евграфович Татлин

мог своей кистью набросать.

а он, по-ротмистрски прекрасен,

не знал, штаб-собственно когда

исчез ботфорт невозмутимый

из полуночного герба.

в его объятьях забываясь,

она, уже в который раз,

не знала, есть ли что волшебней

его штаб-рот-не-мистрских глаз

4.2.83

«вдали была не даль, а нечто голубое…»

вдали была не даль, а нечто голубое,

похожее на день – на отдалённый день.

и если бы не ночь и если бы не если,

не одолел бы дождь его прозрачных стен.

но если одолел, то только потому что,

но если потому, то только оттого

что во главе колонн штурмующего ливня

не 10 было «но», но лишь ни одного

16.2.83

«от Моцарта до неба…»

от Моцарта до неба

сплошная тишина стояла,

её так было сосчитать легко,

что даже звёзд

казалось слишком мало,

чтоб сбиться мог

единственный никто.

и столько в темноте

деревьев было прошлых,

мгновений будущих,

молчащих над,

что слово «нет»

казалось словом-тенью,

а слово «да»

казалось словом «ад».

казалось, эта ночь —

февральская простая —

уже не видит сна,

завещанного ей

тем сумраком стальным,

который был раздроблен

стеклянною чредой

горящих фонарей.

и потому, когда

сей Вольфганг Амадею

её число назвал,

не раскрывая губ,

она, стеклянный сон

оспаривать не смея,

разбилась, словно сталь

на сумрачном бегу

28.2.83

Корсар

М-ку

когда-нибудь давно

наступит некий полдень,

который проследить

и прослезить легко:

он будет до краёв

мгновеньями наполнен,

солёной влагой всех

несбывшихся веков.

тогда возьми трубу —

подзорную лихую —

тогда надень ботфорт

или хотя бы два:

да будет каждый звук

почтительнее к уху,

в котором ночь горит,

как страшная серьга.

но если ты уже

расстрелян иль повешен,

неистовый корсар,

отсутствующий друг,

взгляни, как проследён

весь контур чёрных башен,

как полдень прослезён,

откликнувшийся вдруг!

2.3.83

«о, этот цвет – ничей и в то же время белый!..»

о, этот цвет – ничей и в то же время белый!

непостижимый весь, хоть нет его всего.

сбываться – вот его единственное дело,

сбиваться – вот одно призвание его.

но изо всех времён не выбрав никакого,

а изо всех цветов не зная лишь себя,

он в сбивчивость, как в сталь, воинственно закован,

сбывающийся бой неистово любя

4.3.83

«псевдоним: Тяньшанский-Кажется.…»

псевдоним: Тяньшанский-Кажется.

из слов невидимых слагалась

почти невидимая речь,

и было трудно смысл воздушный

от сквозняков уберечь.

но замок тем и отличался,

что дуло празднично с холма,

и собиралась у подножья

вассалов летняя толпа.

выходит граф и говорит,

ему коня подводят грозно,

но весь его курфюрстский вид

красноречив, как здешний воздух.

он на коне, он уже скачет,

уже проходит много лет,

но для толпы вассалов летних

ничего этого нет.

они всё время присягают

на верность графскому орлу

и всё настойчивей толпятся

на стенах замка и вокруг.

веселье их объединяет,

вино их смело опьяняет,

а красота окрестных дев

совсем с ума сводит.

вдруг видят: всадник, но не граф,

а как бы герцог неизвестный,

обычай прадедов поправ,

оставил родовое место.

вассалы тотчас расступились,

и лето кончилось почти,

а он, достав какой-то свиток,

сказал дворецкому: прочти!

тот читает по-французски,

но испанец хмурит бровь

и поёт по-корсикански

про барселонскую любовь.

вассалам быстро переводит

один случившийся хохол,

он в этой местности марк-графской

себя отрывочно нашёл.

тем временем из замка выходит

графиня в сопровождении фрейлин.

увидев незнакомого герцога, она

говорит ему: как ваше имя, господин

герцог?

он отвечает: Вольдемар Тяньшанский-Кажется.

она: кажется, я это имя встречала

в «Истории» Карамзина.

вассалы громко удивились,

услыша имя в первый раз,

и дождь закрыл огромной тучей

свой голубой открытый глаз.

ведь скоро осень отвернётся

от зеленеющих холмов.

хохол молчит, он к этой штуке

уже отменно не готов.

начинается всеобщее удивление,

цыгане расположились табором непо

далёку, ветер подул с горизонта.

граф должен был вот-вот возвратить

ся, ибо он возвращался обычно из

походов. А пока графиня предлагает

гостю пообедать и послушать странст

вующих певцов.

один из них – фон Миннизингер —

запел конечно про любвей,

и пел он так же непривычно,

как отставной соловей.

впрочем, трели так удачно

выходили из него,

что вассалы не узнали

никогда и ничего.

хохол им говорит: цоб-цобэ!