Неизвестные стихи. 1966-1988 - Владимир Васильевич Казаков

вечер немосковский,

вернее просто вечер был,

и юго-западные вина,

как ветер, заходили в тыл.

– кому? – вы спросите, конечно.

– ну как же – флюгеру, ему!

и сны, не снившиеся прежде,

опять не снились никому

29.8.82

«тот день был одинок и странно незакончен…»

тот день был одинок и странно незакончен

и около дождя стоял, как светлый дух,

в журчащее стекло глядясь необозримо,

чтоб выбрать новый миг из трёх или из двух.

но чтобы стать ночным, мгновенью голубому

не нужен даже цвет, равняющийся 100:

настолько эта ночь не эта, и настолько

журчащая юдоль безвременно-чиста

1.12.82

Предновогоднее

не вместо дня, но вместо ночи

настала западная ночь,

и каждый вздох был так отточен,

что холод был вздохнуть не прочь.

и в каждых звёздах было столько

звёздно-раздробленного вздро…

не вздора всё-таки, а вздрога!

что даже стало всё равно:

когда дымящиеся льдины

узнают взломанно о дне,

пройдёт ли миг всего единый,

или века пройдут одне?

26.12.82

«во всех ненастьях виноват…»

во всех ненастьях виноват

один лишь дождь невиноватый.

ужели он рождён затем,

чтобы, надев стальные латы,

чтобы затем меча ночного

весь холод в сумерки вонзить,

чтоб ливень стал неразговорчив

чтоб тишину не разразить?

его фамилия – Державин,

его держава – дождь-левша,

и он как потемневший барин

торопит вечность не спеша.

к нему подводят коня

к нему подводят день такой же

и он грохочет: на меня

вся сталь зеркальная похожа!

он умереть готов не раз

за всё, что густо-неизбежно:

например, за этот ранний час,

который остановлен нежно.

он плакал прямо на ветру,

и слёзы дружно улетали,

чтоб возвратиться в виде клятв,

которых сумерки не дали

<1982>

«ты кто – не я или не я же? – сперва…»

ты кто – не я или не я же? – сперва

воскликнуть я хотел, но после грозно

передумал и что-то странное забыл.

всегда есть туча где-нибудь,

прекрасно слово «дождь испанский»,

ещё прекраснее «ордынский»,

ещё ордыннее – «большой».

так шли мы, дождь спотыкался, деревья

темнели, словно выйти хотели из дня.

Матрёшечка первой спросила, я первым

ответил. вот первый попавшийся сон,

ещё не снившийся никому: нечто

дневное, вроде ночи: воздух в позе

ветра, стоит как здешнее дитя и веткой

одичалой машет и слово вспомнить не

даёт. но наконец настала полночь с её

диаметром большим, дождь перестал, всё

перестало и даже полдень наступил.

внутри он светом освещался, снаружи —

полною луной, а в середине словно

славно шумели сумерки листвой.

вот в этом-то и заключался вопрос

Матрёшечки, в том что дальше будет.

а дальше был ответ – он сам откуда-то

взялся издалека. чтобы оттуда пригрозить.

кому? – вы спросите. не знаю, я сам

хотел его спросить.

<1982>

«в одном углу сверкала полночь…»

в одном углу сверкала полночь,

в другом – сверкал старинный дождь,

и шпоры гневно прекращали

свою серебряную дрожь.

и все шаги – их было 20 —

вели к восточному окну,

чтобы из всех прозрачных далей

запомнить только не одну.

но и одной казалось мало:

хотелось выбрать только все,

чтоб эта хрустнувшая зала

в хрустальном вздыбилась огне.

он подошёл, она сказала,

к молчанью взоры устремив,

где полночь длилась ровно столько,

неровно сколько дождь был жив:

«нигде нет северо-востока, —

об этом знают все ветра,

и потому так одиноко

и грозно дышится с утра».

но если нет востока слева

ни славы севера его,

то из дождя выходит дева,

нахмурив юное чело

он, к небу взор не поднимая,

лишь небо к взору опустил,

как будто тёмное забрало

забыло заговора стиль.

и здесь, где битва затихала,

словно невызволенный гром,

и там, где тень врубалась в тени

в каком-то веке теневом, —

везде один и тот же холод,

везде одна и та же сталь,

как будто заживо заколот

за то что замертво настал.

тогда и дождь из великана

стал превращаться не в себя,

как будто утро – слишком рано

залепетавшее дитя.

и что ни слово, что ни лепет,

всё безответнее вода,

и всё нелепей день не лепит

её вечерние года

<1982>

«прохладный герб, почти что сумрак…»

прохладный герб, почти что сумрак,

в себя включал четыре сна:

и оба были к пробужденью,

к стеклянной полночи окна.

и чем прозрачней становилась

вся неизвестная печаль,

тем отдалённее и звонче

восток струился по плечам.

девиз, себе не зная равных,

уже не знал неравных снов

и слово «гром» в свои просторы

включить был огненно готов

26.1.83

«она так долго трепетала…»

она так долго трепетала,

что он от трепета устал,

и звук чугунного металла

казаться звуком перестал.

но почему? – читатель спросит

и сам ответит: потому!

и в этом каменном ответе

всё будет свойственно всему.

он был разут, ботфорты возле

стояли, шпорами звеня,

и этот звук, всегда старинный,

не знал гарцующего дня.

она спросила: вы разуты?