Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

Оля подняла на меня свои заплаканные глаза, и сквозь слезы на ее губах промелькнула слабая, надломленная улыбка.

– Возвращайся до своего дня рождения, – прошептала она. – Мы же планировали его отметить всей семьей, поехать на 30 марта к нам в Орловку.

На дворе было 22 марта 2022 года. И это было лишь начало. Начало конца моей прежней жизни.

Сбор

Утро 23 марта прокралось холодом, пронизывающим до самого сердца. Солнце еще не успело разогнать ночную тьму, и во дворе республиканского военкомата, казалось, витал серый, промозглый туман, привнося особый оттенок в эту странную, предвоенную суету. Двести ребят, кто с тревогой, кто с азартом, ютились среди вековых тополей, чьи голые ветви скрипели на утреннем ветру. Здесь же, на неухоженном плацу, кое-где просвечивали ржавые пятна прошлогодней листвы, а по углам еще не растаял грязный снег, от которого веяло сыростью. Слышался сдержанный гомон. Кто-то шутил, пытаясь перебить невольное беспокойство, кто-то сосредоточенно, в последний раз, проверял тяжелый свой рюкзак, будто от его содержимого зависела вся будущая жизнь – что, впрочем, недалеко от истины. Большую часть ребят, по правде сказать, я знал. Это были в основном казаки, мои братья по духу и по вере. И, что примечательно, никто из них не был профессиональным военным. Первое знакомство с подобной атмосферой, с этой своеобразной армейской подготовкой, происходило аккурат в этих стенах.

Те ребята, у кого за плечами имелись «горячие точки» – Афганистан, Чечня, – с деловитой важностью рассказывали, что должно быть у настоящего бойца в рюкзаке: нитка, иголка, бинт, жгут, пара сухарей да добрая фляга воды. Их советы были подобны драгоценным жемчужинам, брошенным в толпу, они жадно ловились молодыми и неопытными. Кто-то из будущих бойцов набрал с собой побольше домашних харчей – видно собирала заботливая жена, пытаясь вместить в рюкзак всю свою любовь и тревогу в виде пирожков, сала, домашнего хлеба. Иные, по-военному, брали с собой армейские ИРП – индивидуальный рацион питания, в простонародье – сухие пайки; их рациональность и практицизм вызывали уважение.

Интересно было наблюдать со стороны за этими людьми. Такими разными, словно собранными из разных эпох, и в то же время объединенными общими смыслами, общей целью, которая, как незримая нить, связывала их воедино. А люди были по-настоящему разные. Некоторым добровольцам было чуть больше двадцати лет – молодая кровь, еще не знавшая настоящих испытаний, но уже готовая к ним. А кто-то… кто-то был уже даже по моим меркам древним, с сединами в бороде и морщинами вокруг глаз, видевших многое. Точно такое же разнообразие творилось и в их одежде.

Кто-то щеголял в оливковой форме, сшитой, видать, на заказ, подчеркивающей статность и готовность. Кто-то был одет в армейский пиксель – таких были единицы, их вид внушал уважение к их службе. У кого-то виднелся костюм спецназа времен Афганской войны, пожелтевший от времени, выгоревший, но до сих пор хранящий отпечаток былой доблести. Но основная масса – она больше походила не на военных, а на туристов: спортивные костюмы, кроссовки, цветные пуховики ярких расцветок и те самые хозяйственные сумки, доверху набитые неведомым содержимым. Да даже не на туристов, нет, скорее всего, на торговцев с блошиного рынка, на челночников. Складывалось впечатление, что мы едем не на войну, а за товаром в когда-то дружественную Польшу или Турцию. Хотя с представителями и той, и другой страны в будущем нам предстояло столкнуться на поле боя – в разных ипостасях, правда, но столкнуться.

Люди из военкомата, которым предстояло нас сопровождать до следующей точки, суетились по-военному: то зачитывали списки, то отгоняли кого-то, то объясняли что-то по нескольку раз. И хоть это было нарушением всех уставных правил, нам, как каким-то избранным, было разрешено курить прямо на плацу. Дым тянулся к низкому небу, смешиваясь с паром изо рта. Через какое-то время появился батюшка – статный, с добрыми глазами – и представители власти, их лица были серьезны, даже немного скорбны. Мы выстроились, как могли, а не как полагалось на плацу. Прозвучали напутственные речи об Отчизне, о долге, о вере. Потом батюшка прочитал молитву, мощным, пробирающим до костей голосом, и я вдруг почувствовал, как что-то внутри отпустило.

И наконец, команда: «По автобусам!»

В такт этой команде, словно одобряя или предрекая, на дереве у самых ворот закаркали вороны. Громко, пронзительно, и в этом карканье было что-то зловещее. Кто бы тогда мог подумать, что в таком составе мы больше не построимся уже никогда? Что это по-настоящему последний раз, когда все эти лица, все эти судьбы сойдутся в одной точке.

Возле автобусов, больших, серых, неуклюжих, уже толпились чьи-то жены с детьми, друзья и прочие провожающие. Сцена, разворачивающаяся перед глазами, напоминала старинные фотографии отправки бойцов на фронт времен Великой Отечественной. Словно машина времени перенесла нас на десятилетия назад, но грусть и тревога были все те же. Женщины в привычной им женской суете бегали, охали и причитали. Кто-то пытался всунуть в сумки, и без того уже полные, домашних пирожков, кто-то – узнать у сотрудников военкомата, когда вернется благоверный. На что военный, сухо и привычно, отвечал: «Не больше недели».

Мне тогда запомнилась одна женщина. Она провожала своего сына, которому на вид было около двадцати лет. Высокая, статная, с гордой осанкой. Она, в отличие от остальных, не рыдала, не суетилась, не рвала на себе волосы. Складывалось впечатление, что она давала сыну последние, самые важные инструкции, наставления. Сразу видно – офицерская жена. Ее глаза, глубокие и мудрые, внимательно следили за каждым движением сына. Она перекрестила его трижды, поцеловала в лоб и отошла в сторону. На глазах женщины блестели слезы, но своим видом она не показывала, как ей тяжело, как рвется ее сердце. Она держалась, как держались в годы войны наши матери и жены. Помните завет жен русских офицеров – вместе преодолевать тяготы и лишения воинской службы. А парень так же четко, по-военному, попрощался с матерью и запрыгнул в автобус. Мне тогда этот парень показался до боли знакомым, словно я уже видел его где-то. Конечно, он напоминал мне моего старшего сына – Вадима.

Я вздохнул и тоже зашел в автобус. Сел с этим парнем. Его лицо, еще мальчишеское, было сосредоточенным, серьезным, но где-то в глубине глаз я видел огонек азарта, надежды.

– Привет, – поздоровался я, пытаясь завязать разговор.

– Здравия желаю! – По-военному ответил парнишка. Его голос был твердым, без