Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

– Служил? – снова поинтересовался я, пытаясь понять, откуда такая выправка. Парень замялся, опустив взгляд.

– Я по болезни не прошел на ВВК. Сказали, что не годен.

– Получается, служить не годен, а воевать годен, – хмыкнул я, и в моих словах сквозила горечь.

– А откуда такая военная выправка?

– У меня семья военных. Отец в Афгане служил, а старший брат в Чечне, – парень осекся, его голос дрогнул. – Оба погибли. Вот я и остался в семье за главного, получается. Есть еще младшая сестричка, но из мужчин я единственный, вот мама и переживает.

– А как звать тебя? – спросил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

– Вадим, – улыбнулся парень, и в этой улыбке была и горечь, и надежда.

«Вадим, ну точно, как моего сына», – подумал я, и образ моего старшего Вадьки встал перед глазами.

– Хорошо, Вадим, – сказал я. – Меня Дмитрий зовут. Я, честно говоря, в армии тоже не служил. Как-то со школьной скамьи пошел сразу учиться, а потом и работать в правоохранительные органы. Но с учетом того, что всю службу в милиции был оперативником, умением стрелять и тактикой, как входить в дом, обладаю.

– Я позывной себе выбрал «Симба», – слегка застенчиво сказал Вадим, и его тонкие пальцы нервно перебирали ремень рюкзака.

– «Симба»? – переспросил я, улыбнувшись, несмотря на всю тяжесть момента. – Это как львенка из мультфильма «Король-лев»?

– Ага, – кивнул Вадим. – Он просто, как и я, потерял отца, но не сдался перед трудностями и стал потом достоин своего отца – старого короля-льва. Наверное, поэтому, когда представилась такая возможность, я и записался на контракт, – продолжил Вадим, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто юношеский запал. – А какой у вас позывной?

– Не знаю, – пожал я плечами. И вправду, какой? Об этом я не думал. Многие ребята в автобусе, как я слышал, лихорадочно выбирали себе позывные. Кто-то брал сокращения от фамилии, кто-то грозные – «Выстрел» и «Клинок», кто-то вспоминал свои детские клички, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей неизвестности. Я задумался. «Юрист», – вдруг промелькнуло в голове. Точно – «Юрист»! Ведь всю мою сознательную жизнь именно с этой профессией была связана работа. Сначала в правоохранительных органах, потом на гражданской службе.

– «Юрист» – мой позывной, – сказал я Вадиму.

– «Юрист» – это хорошо, – улыбнулся Вадим, и его глаза заблестели. – «Юрист» – это значит помогать людям.

Мы проезжали какой-то поселок, затерявшийся среди бескрайних степей. Я взглянул в окно, и сердце мое сжалось от щемящей красоты русского пейзажа. За окном проносились маленькие сельские избы, опрятные, с резными наличниками, окруженные палисадниками, еще не пробудившимися от зимнего сна. Деревья стояли голые, но уже ощущалось легкое дыхание весны – почки набухали, и в воздухе чудился тонкий аромат таящего снега и земли. Небо, бездонное и бескрайнее, было затянуто легкой дымкой, сквозь которую пробивались робкие лучи солнца, золотящие верхушки дальних холмов. Народ куда-то торопился: женщина с ведром шла по тропинке, мужчина на велосипеде, дети, мелькающие у околиц. Их жизнь текла своим чередом, не подозревая, какие события теперь определят их судьбу. Сколько в этом было мира, сколько безмятежности! И сколько боли от того, что мы едем этот мир защищать, и, возможно, ценой собственной жизни.

В автобусе с нами ехал представитель военкомата, крепкий мужчина средних лет, с усталым, но решительным выражением лица. Он сидел впереди, время от времени доставая какие-то бумаги.

– Товарищ майор, – обратился я к нему, преодолевая неловкость. – Просветите нас хоть, куда едем, на сколько и какие будут задачи? – поинтересовался я, пытаясь собрать хоть какую-то информацию.

– Значит, едем мы пока в Ростов, – начал он, глядя в окно. – Там будем контрактоваться еще раз. Первые бумаги мы подписывали и фотографировались в военкомате, вы же помните.

Да, помнили. И, ох, как мы потом вспомнили! Эти слова, сказанные майором, проросли горечью спустя месяцы. Сколько потом пришлось оббегать кабинетов, сколько закрытых дверей, доказывая, что мы ехали защищать Родину и что мы там были. При этом первый отказ в выдаче удостоверения ветерана боевых действий пришел именно из военкомата. Те самые люди, которые так быстро нас собрали в бой, так же быстро от нас отказались. Потом были долгие переписки, десятки отказов из Министерства обороны. Ухмылки тыловых кабинетных вояк, мол, что мы хотим, мы там были как наемники и за деньги… Но это все было потом, после войны. А пока мы ехали все с одной мыслью – мы нужны сейчас своей Родине.

– После, насколько я знаю, – продолжил майор, – вас сформируют по отрядам и, скорее всего, на неделю отправят как группу сопровождения в охранение гуманитарных грузов.

– А оружие нам хоть дадут? – крикнул кто-тоиз пассажиров, смеясь.

– Мы хоть воевать будем? – ухмыльнулся другой.

– Воевать будут другие, – улыбнулся майор, его улыбка была странной: то ли усталой, то ли циничной. – Воевать будут настоящие военные. Ваша задача – снять с них эту нагрузку с сопровождением, – продолжил он.

В автобусе стало тихо. Кто-то вдруг затянул протяжную казачью песню «Не для меня», и ее слова, полные тоски и обреченности, пронзили тишину. А я снова уставился в окно, наблюдая за проплывающими домами и огородами. В этот момент мне казалось, что эта песня обо всех нас, обо всех, кто ехал в этом автобусе, оставляя за собой мир.

Ближе к ночи, когда последние отсветы заходящего солнца растекались по небу багровыми мазками, мы, наконец, прибыли в Ростов. Автобусы, словно гигантские усталые звери остановились возле какой-то туристской базы. Воздух здесь был совсем другим – не привычный крымский, а с легкой примесью промышленных запахов, смешанных с влажным речным ветром. Домики, где нам предстояло ночевать, приземистые, деревянные, с потускневшими вывесками, казались чем-то из давно забытого прошлого. Нам показали наши новые обители, закрепили за нашей разношерстной группой старшего.

Этот старший – мужчина средних лет с выражением лица, будто высеченным из камня, построил нас под навесом, где свет единственной тусклой лампочки создавал причудливые тени. Он еще раз сверил списки, предоставленные майором, с присутствующими, разбил нас по отрядам и объявил, что завтра, ровно в шесть утра, мы должны быть на этом же месте для дальнейшей регистрации. Голос его был ровным, безэмоциональным, но каждое слово отпечатывалось в памяти свинцовой тяжестью.

Помимо нас на базе было еще около трехсот человек. Они, словно разноцветные осенние листья, кружились в небольших группах. Кто-то звонил домой, его голос, полный надежды и фальшивой бодрости, разносился в ночной тишине. Кто-то кучковался возле гитариста; струны, казалось, плакали, выводя знакомые до боли хиты группы «Кино» «Группа крови на рукаве» и неунывающего «Сектора газа» «Туман». Запах сигаретного дыма витал над толпой, смешиваясь со смутным ароматом тревоги.

Кто-то, молодой и