Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

Это их решение, и им с ним жить. И такие были. Их лица на мгновение мелькнули в толпе, бледные, испуганные, но по-своему честные. Их выбор был продиктован инстинктом самосохранения, а не трусостью, ибо истинный страх – это не бегство, а отказ от борьбы с собой.

Итак, после подписания всех необходимых бумаг, разбивки по условным отрядам и принятия для себя окончательного решения, в какую сторону ехать, Грек разрешил нам сделать последний звонок домой. Телефоны и паспорта необходимо было оставить здесь, в этой мирной, надежной гавани. Вместо паспортов мы должны были получить временные удостоверения Народной милиции ДНР и «смертники» – нагрудные жетоны с личным номером.

Я позвонил домой. Пока шли гудки, я судорожно думал, что сказать родным. Ведь место и срок пребывания резко изменились, да и задачи стали совсем другими. Как объяснить это Оленьке и моей маме? Эта ложь во спасение, как острый нож, резала по живому.

– Алло? – раздался на том конце обеспокоенный голос моей Олечки. – Как ты? – с тревогой в голосе спросила она, и я почувствовал, как она пытается уловить по интонации хоть намек на правду.

– Все хорошо, родная, – пытаясь изображать спокойствие и уверенность в голосе, ответил я. – Как сама, как дети, как мама? – спросил я, пытаясь отвлечь ее от главной темы.

– Все хорошо, – ответила она, но без обычной звонкости. – Дети в школе, мама рядом, ты когда обратно? – взволнованно спросила она, и я почувствовал, как ее надежда трепещет на тонкой ниточке.

– Обратно? – как сказать ей, что это «обратно» будет явно не через неделю, и будет ли вообще это «обратно», подумал я. И попытался отшутиться, как будто все это лишь легкое недоразумение. – Ты знаешь, тут немного все поменялось, – сказал я, стараясь придать голосу легкомыслие. – Наверное, я тут задержусь на пару недель, ну максимум на три. Но зато, нам сказали, что за это еще и заплатят! – попытался отшутиться я, слыша, как мои слова звучат фальшиво даже для меня самого.

– Как три недели? – удивилась Оля, но в голосе ее звучали нотки того, что она догадывалась, что это будет больше одной недели, что это не просто шутка. – Какие три недели?

– Пусть возвращается домой! – услышал я в трубку голос мамы, строгий, полный материнской тревоги.

– Мам, он взрослый мужчина, как на него посмотрят ребята, с которыми он поехал, если он сейчас уедет? – словно в мое оправдание, сказала ей Оля. – Ты мне скажи, – продолжила она, обернувшись ко мне в невидимом пространстве телефонной связи. – Точно три недели? – спросила она, пытаясь ухватиться хоть за какую-то определенность.

– Оль, – продолжил я, с трудом подбирая слова. – Я точно не знаю, может быть, получится и раньше, пока говорят так.

– Ясно… – как бы мирясь с суровой действительностью, произнесла она. – Но вы же будете грузы сопровождать, точно? – принимая действительность, спросила она тихо, словно боясь спугнуть остатки надежды.

– Оль, я не могу это обсуждать по телефону, – сказал я, чувствуя, как внутри все сжимается от лжи.

– Слушай, – вдруг вспомнила она, и ее голос наполнился новой тревогой. – Ко мне заезжали наши друзья Саша с Надей из Симеиза. Когда Сашка узнал, куда ты поехал, он решил ехать тоже. Может, тебе нужно что-то передать? – спросила она.

Вот тут мне пришла в голову мысль. После того, как были сформированы наши отряды, нам дали короткий инструктаж, что можно брать с собой на «ту» территорию, а что лучше оставить дома. Смартфоны, как оказалось, легко пеленгуются неприятелем, и лучше иметь обычные кнопочные телефоны. Весной много вирусных заболеваний, и лечить себя должен каждый сам, ну и мои «Эппл Вотч» тоже как-то не сильно вязались с предстоящими задачами.

– Да, Ольчик, купи и передай ему, пожалуйста, электронные часы тактические и какой-нибудь дешевый кнопочный телефон. Да и собери каких-нибудь сезонных лекарств от простуды.

– Хорошо, – сказала она. – Передам. Береги себя и возвращайся скорее… по возможности, – добавила она, и ее голос дрогнул.

– Оль, мы телефоны тут сдаем, я сам на связь выйду по возможности с другого телефона, ты бери незнакомые номера… Я вас тоже сильно люблю и скучаю, берегите друг друга, – сказал я, понимая, что это последние слова правды, которые я могу ей сказать, прежде чем оборвется эта тонкая нить.

– То есть вы все-таки едете на ту территорию? – догадалась она, и в ее голосе уже не было ни удивления, ни мольбы, только холодная ясность. – Постарайся выйти на связь на свой День рождения, мальчишки очень хотели тебя поздравить… Сюрприз приготовили, – сказала она, и я почувствовал, как в ее голосе прозвучало последнее, самое важное прощание и одновременно несказанная просьба, ради кого я должен выжить и вернуться. Мы оба молчали в трубку, слушая дыхание друг друга. Наверное, она, как и я, понимала, что, возможно, это последний раз, когда мы слышим голос друг друга, по крайней мере, в ближайшее время. В телефоне раздались Олины всхлипы.

– Так, не реви и не раскисай, – сказал я, пытаясь быть твердым, хотя мое сердце разрывалось на части. – Ты дочка военного и жена милиционера, не показывай слабость. Буду по возможности звонить, очень вас люблю и скучаю. Больше не могу говорить, – сказал я по-военному, без прощания, и положил трубку. Я не мог больше говорить, понимая, что этот разговор мне самому разрывает сердце. Но чтобы успокоить ее, нужно было показать уверенность в голосе, что все будет хорошо.

Инструктаж перед выполнением боевой задачи

После звонка с супругой я набрал номер отца.

– Привет, бать! – Мой отец, ветеран РУБОПа, крепкий мужик, который в свое время сам рвался исполнить свой интернациональный долг в Афганистане, ответил не сразу.

– О, сынок, привет, ну что, ты уже добрался? – спросил он нарочито спокойно, но в голосе так же ощущалась тревога, которую не скрыть даже опытному бойцу. Знаете, наверное, не случайно, уже потом российское движение «Отцы России» придумало награду «Отец солдата». Ведь каждый родитель одинаково переживает за своего ребенка. И если женщине проще показать свои эмоции, где-то даже всплакнуть, то мужчины, отцы, должны показывать, какие они сильные, что именно они та стена, окружающая и оберегающая их семьи. А стенам не свойственно плакать, ведь какие они после этого стены? Но при этом в душе, уверен, что мужчины испытывают гораздо сильнее чувства за своих детей. А сколько таких, которые сами, или вместо своих детей, или вместе идут на фронт, чтобы быть поддержкой своему сыну в самые сложные времена?

Я это понимал, ведь сам был отцом. Уже потом, через пару лет, как я вернулся с войны, возвращаясь в поезде с