Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

– Нет, – ответил я, пытаясь осознать весь поток новых сведений. Мозг лихорадочно перерабатывал информацию, пытаясь ухватиться за что-то знакомое, но все плыло.

– Это как бы подразделение добровольцев, сформированное бывшими сотрудниками спецназа ВДВ и ГРУ на базе Министерства обороны, для решения самых сложных задач по всему миру, – продолжил особист, с каждым словом отчетливо обрисовывая картину, которая совсем не вязалась с гуманитарными конвоями.

– Вон ваш старший по отряду с позывным «Грек» перед вашим приездом вернулся из «отпуска» из Африки, – добавил он, и тут я понял. Вот откуда этот неестественный загар! Вот откуда эта его невозмутимость и отточенные движения. Туман рассеивался, и передо мной открывалась совершенно иная реальность.

Обучение тактической медицине вновь прибывших бойцов

Понимая, что нас отправляют явно не в Таганрог, и уж тем более не просто сопровождать грузы, я, хоть и чувствовал себя крайне неловко, но решился задать прямой вопрос, который мучил меня с первых слов особистов:

– Куда хоть едем? – В моем голосе, несмотря на все усилия, проскользнула нотка тревоги.

На что один из них, подмигнув, ответил: «Не ссыте, пацаны, вам там понравится!» В его голосе была смесь добродушной насмешки и стальной уверенности. Он знал, что говорил, и это знание одновременно успокаивало и пугало. После нашего разговора нам вручили несколько бумаг на подпись. Бумаги эти были сухими и канцелярскими, но за каждой строчкой скрывался совершенно иной, порой трагический смысл: одна из них – о неразглашении государственной тайны, другая – на какую карту переводить зарплату. Зарплату? Мы были очень удивлены тому, что нам будут платить за нашу работу. Повторюсь, все, кто был в нашей группе, ехали с одной целью – защищать интересы нашей Родины. А что Родина собирается нам еще за это и платить, было приятной неожиданностью. Была и еще одна, самая тяжелая и, пожалуй, самая отрезвляющая бумага, которая вгоняла в ступор, – это заявление, кому из родственников сообщить в случае смерти бойца о его гибели и где похоронить. Я прокрутил в голове, кому бы из близких можно было отправить похоронку. И понял, что женщинам – ни в коем случае: это их убьет. Поэтому я записал отца, который многое повидал и, я надеялся, выдержит. А вот место похорон… Тут, даже посреди этого фарса и трагедии, не обошлось без черного юмора. Ну, нельзя на войне без шутки, иначе сойдешь с ума. Я написал: «На Красной площади».

Особисты опять заржали. Видно, сегодня я сделал их день. Мои шутки, наивные и почти детские, хоть как-то разряжали обстановку в этой душной, пропитанной решением судеб комнате.

– А позывной ты себе придумал? – спросил один из них, уже без смеха, с серьезным видом.

– Да, «Юрист», – ответил я, и это имя тут же стало частью меня. Я осознал, что нет больше никакого Дмитрия, бывшего милиционера, любящего мужа и многодетного отца, есть только боевая единица «Юрист». Быстрым, решительным шагом я вышел из кабинета, оставив за собой его запах пыли и смех. Дверь захлопнулась, и я почувствовал, как новый мир, безвозвратно изменивший меня, распахивает свои жадные объятия.

Серега

«Пацаны, не ссыте, вам понравится!» Как же глубоко эта фраза въелась в мою память, став негласным девизом на ближайшие полгода моей жизни. Она преследовала меня, эхом отдавалась в ушах, высвечивалась в самые неожиданные моменты, как ярлык того наивного, беззаботного времени, когда еще не было той бездонной пропасти между «до» и «после». Да мы особо и не «ссали». В этом и состоит великое, неоспоримое преимущество добровольцев – ты добровольно можешь подписать контракт и так же добровольно можешь его расторгнуть. Тут уже совершенно другие факторы играют на струнах души: не устав и присяга, не долг и приказы, а скорее всего мальчишечье чувство «на слабо» – пожалуй, самый сильный мотиватор наших детских безрассудных поступков, порванных штанов, разбитых коленок и сломанных рук.

Вспомните эти чувства. Когда ты, затаив дыхание, бежишь от сторожа по чужому саду, а за шиворотом у тебя те самые запретные яблоки, или, когда, разгоняясь до предела, прыгаешь через гаражи, испытывая это пьянящее чувство свободного полета, с надеждой долететь до второго гаража, а если не долетишь… что ж, значит, не судьба. А этот адреналин, когда в чужом районе ты выходишь один против четверых и кричишь: «Кто у вас старший? Давай один на один, по-пацански, или, зассали: можете только толпой?» Но зато какое пьянящее чувство потом, когда ты не струсил, когда сделал то, что задумал, несмотря на страх: уважение среди сверстников, в глазах которых ты видишь признание, а это дорогого стоит. Штаны зашивали, ссадины заживали, разбитые носы и подбитые глаза рано или поздно возвращались в норму, зато никто не смел назвать тебя трусом. Правда, конечно, есть и объективные факторы принятия сегодняшних решений: опыт, возраст, ну и, как без этого, риск. Риск того, сможешь ли ты стать полезным для своего подразделения и не принесешь ли больше вреда, чем пользы. Сложное, скользкое решение, очень часто данным решением можно прикрыть свои страхи, а порой принять необдуманное решение и подвергнуть всех риску, погибнуть. Но при этом однозначно это борьба с самим собой, и решения ты должен принять не потом, в бою, а сейчас, «на берегу». Скажем так, после осознания перспектив погибнуть и быть похороненным как в моем случае «на Красной площади» – и это еще в лучшем случае, быть похороненным. Сегодня, понимаешь, большая часть ребят, кто числится без вести пропавшими, просто лежит где-то на полях сражений, порой в несколько слоев. И в лучшем случае, через несколько десятков лет будет найдена, опознана и с почестями захоронена. Наверное, погибшему это уже все равно, но родные… родные хотят приходить на могилу своего единственного, когда-то горячо любимого сына, мужа, отца, брата… Обязательно должно быть это сакральное место, куда родные смогут прийти и поговорить с бойцом, как с живым. Я знаю случаи, когда родственникам передавали только личные вещи бойца и частичку мощей – все, что смогли собрать и передать в морг для проведения экспертизы ДНК после прилета «Химаря» (HIMARS – американская высокомобильная реактивная система залпового огня), применяемого противником для поражения групп скоплений наших войск. И вот эти бедные, вмиг постаревшие старики, идут на кладбище с этими пожитками, чтобы предать их земле, истинно веруя, что именно в этом осталась душа бойца, которая должна быть упокоена.

Поэтому я не берусь судить тех ребят, которые после посещения «особистов» приняли для себя решение ехать обратно домой.