Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

– Я все понял. Береги себя… я тобой горжусь, – сказал он сухо, как обычно. Но в этой сухости, в этих всего нескольких словах, было столько отцовской теплоты и заботы, которую может дать только отец своему сыну. Столько невысказанных напутствий, столько веры.

– Бать, да это все формальности, не переживай, я просто предупредил, – попытался я скрыть дрожь в голосе. – По возможности буду звонить, – сказал я и, попрощавшись, повесил трубку.

Ну что, вроде бы все, подумал я. Я выключил и аккуратно сложил свой любимый смартфон, паспорт, часы в заранее подписанный пакет, где красным фломастером было выведено мое новое имя «ЮРИСТ». Передал его на хранение Греку, который стоял тут же, невозмутимый, как скала. А он взамен выдал мне другую бумажку. На ней было написано чужое имя, но почему-то была моя фотография и гордая надпись: «Замкомбата в/ч 08818-М Народной милиции ДНР». И жетон с номером 003, который был холодный, как кусок весеннего льда.

Мы уселись по автобусам. Двигатели заурчали, выбрасывая клубы сизого дыма, и колонна, медленно трогаясь, поехала в сторону границы с ДНР. В то место, которое нам, по словам особистов, должно было «понравиться». Небо на востоке уже пылало яркими красками рассвета, обещая новый день, который никогда уже не будет прежним.

Багира

Наш автобус, этот железный бродяга, доставил нас в Безыменное. Одно название чего стоит – «Безыменное», словно само пророчество легло на этот уголок земли, затерянный в степях. Поселок, что в двадцати километрах от Мариуполя – города, где, как шептало предчувствие, нам предстояло принять боевое крещение. Улицы здесь – сплошные колдобины да выбоины, не асфальтированные, словно кто-то нарочно забыл про них. Это «забытье», как потом дошло до меня, и было лучшей охраной – не нужны никакие лежачие полицейские, когда сама дорога вытрясает душу.

Наш автобус, кряхтя и покачиваясь, наконец, остановился у какого-то склада. Забор высокий, за ним – неизвестность. Грек, наш командир, – человек, сдержанный, но в каждом движении которого читалась железная воля, – вышел первым. Быстро набрал номер, и вскоре со скрипом, будто вымученным стоном, распахнулись железные ворота. Оттуда, словно призрак войны, выехал охранник. Безногий. На коляске. Но автомат наперевес держал уверенно, и глаза его, обветренные, видавшие виды, горели огнем. В его взгляде – не горечь, а какая-то страшная, несломленная гордость. Он лишь кивнул Греку, приняв весть о «свежей крови», и скрылся за воротами, словно выполнив свой долг.

Мы въехали вовнутрь и проехали к обветшалому одноэтажному зданию, некогда, наверное, покрашенному, но теперь облупившемуся, с ноздреватыми стенами, словно изъеденными временем и сыростью. Это был штаб воинской части. Выгрузились. Тяжесть рюкзаков, усталость от дороги, напряжение неизвестности – все это давило на плечи. Пока другие, словно завороженные, тянулись к сигаретам, Грек позвал меня с собой в здание штаба.

Внутри здания – полумрак. Узкий коридор, ведущий к посту дежурного. Старая деревянная тумба, отполированная бесчисленными прикосновениями. Рядом – флаг ДНР. Молодой солдат на костылях лет двадцати пяти. На худом плече его висело потертое «Весло» – АК-74, с деревянным прикладом, который, казалось, помнил еще прошлые войны. На нем была старая, видавшая виды камуфляжная форма, цвета «пиксель», местами протертая до дыр. На одной ноге у него была белая кроссовка, а вторая штанина была до колена подвернута и заправлена в набедренный карман. Второй ноги у него не было.

Грек кивнул дневальному: «Мы к командиру части, она нас ждет». Солдат лишь кивнул в ответ, и мы пошли дальше.

Кабинет этот выглядел, словно старый кабинет вожатого пионерского лагеря, где время остановилось где-то в семидесятых годах прошлого века. Просторный, со старым большим столом, на котором виднелись следы от многочисленных кружек и царапины от карандашей. Возле стола стояли несколько старых деревянных стульев, обивка которых давно уже истерлась. В кабинете у окна висел флаг ДНР, рядом с ним, на почетном месте, – выцветшее войсковое знамя, потрепанное, но гордое. Недалеко от стола расположился старый ламповый телевизор, громоздкий, с пузатым экраном. Рядом с ним – шкаф, забитый папками с бумагами. Возле шкафа – небольшая тумба, на которой стоял электрический самовар, из носика которого клубился легкий пар, обещая горячий чай. Рядом с самоваром – блюдце с конфетами и печеньем, словно приглашая к чаепитию. На окнах висели старые, но при этом удивительно чистые шторы, аккуратно подхваченные лентами, которые, казалось, впитали в себя свет многих рассветов и закатов. На столе, среди бумаг, лежала большая, потрепанная карта Донецкой области, испещренная непонятными мне знаками и пометками. Несмотря на всю простоту убранства, кабинет выглядел чистым и уютным. Такое впечатление, что здесь не обошлось без женской руки его хозяйки, которая даже в этих суровых условиях стремилась к порядку и хоть какому-то подобию домашнего уюта.

За столом сидела женщина. На ней так же был армейский камуфляж цвета «пиксель», на плече виднелся шеврон «НМ ДНР» – народная милиция. На вид женщине было около сорока лет. Смуглая кожа, черные волосы, аккуратно собраны в тугой пучок. Глаза ее, темные и глубокие, были суровыми, напряженными и, что самое главное, очень уставшими. Казалось, в них таилась вековая мудрость и усталость от бесчисленных боев. Ее лицо было испещрено мелкими морщинками, отчетливо обозначавшими линии переживаний и бессонных ночей. Но при этом в ее взгляде читалась неистребимая сила и воля. Она подписывала пачку каких-то бумаг, быстро, механически. Через стол я увидел, что на верхней из них было напечатано зловещее: «Извещение о гибели военнослужащего». Хозяйка кабинета подняла на нас глаза. Улыбка, легкая, почти неуловимая, тронула уголки губ. Она знала Грека.

– Что, – голос ее, на удивление, оказался мягким, приятным, совсем не соответствовавшим суровому лицу, – привез пополнение? – в ее словах чувствовалась усталость и скрытая ирония. – А у меня новые «двухсотые». Жалко мальчишек, некоторые меньше месяца назад поступили ко мне, – вздох, тяжелый, материнский, вырвался из ее груди, и я услышал в нем горечь всех матерей, потерявших своих сыновей. Она встала. Пожала мне руку. Рукопожатие не по-женски крепкое, словно выкованное из стали.

– Временно исполняющая обязанности командира части, Багира, – представилась она.

– Юрист, – ответил я и тут же запнулся. Кто я? В каком статусе? Кем я стану здесь? Грек, тут же уловив мое замешательство, подхватил:

– Это командир нашей новой группы.

– Вашей? – в ее голосе прозвучало разочарование. – Значит, они не к нам в пополнение. Заря рвет и мечет, у них фронт проваливается, а пополнения нет. А где мне его взять? Новые не идут, а старые вон, – она махнула головой в сторону коридора, на безногого дежурного, – кто без ноги, кто