Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

какого-то форума, посвященного участникам СВО, в вагоне-ресторане я познакомился с одним военным. Мне приглянулся его шеврон «Штурмовик. Запорожское направление», так как мне самому пришлось служить и в штурмовиках, и на этом направлении. Именно поэтому к ребятам со своего направления относишься, как к брату по оружию, ведь не понаслышке знаешь, что ему приходится проходить и что преодолевать. Он был старше меня лет на семь. Со своим новым знакомым мы обменялись парочкой общих военных фраз для четкого понимания «свой-чужой», и у нас завязался разговор. Дорога была дальняя, а спешить нам было вроде как некуда. Из разговора я понял, что он возвращался с побывки на фронт. Сам москвич. Честно говоря, к жителям столицы, равно как и к жителям крупных мегаполисов, я всегда относился с долей иронии. Для них, до последнего дня, война на Донбассе, а в последующем и СВО, было что-то из разряда художественных фильмов, где полчаса можно посмотреть, как приходится жить мирным жителям Донецка и Луганска под постоянными ковровыми бомбардировками армии ВСУ, как доблестно наши штурмовики врываются во вражеские окопы и берут в одиночку опорники противника. А потом, заскучав, переключить канал телевизора и смотреть на очередную новую телезвезду, которая с голубого экрана поет о вечеринках, танцах, беззаботном времяпрепровождении, настроении легкости и радости. Да, для них существовала другая, параллельная жизнь, а действительность они боялись и не хотели ее впускать в свою размеренную приторно-столичную жизнь.

Но тут был другой случай. Серега, так звали моего брата по оружию, был какой-то… простой, без нарочитого пафоса, присущего жителям столиц. В глазах моего собеседника читалась совершенно другая история, сотканная из отцовской боли, праведного гнева и отчаяния человека, обреченного вечно страдать с невозможностью что-то изменить. В какой-то раз, когда я говорил о своих детях, Серега вдруг замолчал, затем как-то отчужденно налил нам полные рюмки водки и тихо попросил: «Давай поднимем за День рождения моего сына, – потом с паузой. – Ему сегодня исполнилось бы 20 лет».

«Исполнилось бы? – подумал я. – Значит, его уже нет?» – но лезть в душу собеседнику я не хотел.

А он, выпив не чокаясь, очень тихо продолжил свой рассказ.

В 2015 году он, как и многие неравнодушные жители большой Родины, уехал на Донбасс добровольцем, потому что не мог больше смотреть, как там правительство «Незалежной» методично уничтожает несогласное с новой политикой дерусификации население. В прошлом, как и я, он работал в правоохранительных органах. Видно, с тех времен у него, как и у меня, осталась милицейская прививка на справедливость: «Если где-то человек попал в беду, мы поможем – мы все время на посту». Через три года он вернулся домой, считая, что уже навоевался за всю семью и будущее поколение. Но год назад сын, Андрюшка, пошел по призыву в армию, и, видимо, следуя примеру отца, подписал контракт и отправился на СВО. Узнав об этом, Серега на следующий день был в военкомате, подписывая контракт. «Я просил военкома уточнить, где служит сын, и поехать служить вместе с ним». Быть для него той стеной, о которой я писал ранее. Как оказалось, его сын был на харьковском направлении, но Серега немного не успел. Его сын пропал без вести. И пока жена из дома выясняла, где ее ребенок, он пытался попасть в ту часть, где служил сын, и узнать от сослуживцев о его судьбе. «А недавно, – Серега запнулся, и его голос сорвался на шепот, – эти суки, «азовцы», с интернет-канала прислали жене видео. Видимо, нашли ее адрес у сына в телефоне. Оказывается, он был у них в плену… Как они передают нам, москалям, привет и… – он опять запнулся, и слова застряли в горле. – Отрезают ему голову…»

На глазах у Сереги проступили слезы. Он вытер их рукой, не стесняясь, не скрывая своего горя. «Почему? – спросил он у меня тихо, почти беззвучно. – Почему? Когда их солдаты попадают к нам в плен, мы их лечим, а они… девятнадцатилетнему пацану… прислали матери…» – он больше не мог говорить, у него был ком в горле, и его мощное тело дрожало.

Я не мог ничего сказать. Ком в горле стоял, твердый и удушающий, словно камень, не давая вымолвить ни слова утешения. Что можно было сказать такому человеку, у которого отняли все? Какие слова подобрать, чтобы хоть немного облегчить эту непомерную боль?

«Жена, когда увидела, – продолжил Серега, и его голос вернулся, но звучал глухо, как из подземелья, – ей плохо стало… «Скорая» не смогла ничего сделать… меня в «увал» отпустили, чтоб я, ну, простился с ней… Понимаешь? – он наклонился ко мне, его глаза, красные от несмываемых слез, смотрели в мои, и он сказал еще тише, почти шипя, словно выплевывал яд: – У меня, кроме них, никого нет. Я еду туда, на фронт, в один конец, знаю, что не вернусь, но с собой на тот свет столько нациков бандеровских заберу, сколько сил хватит».

В этот момент, будто по злому року, мимо прошла проводница. Молодая девчонка лет двадцати пяти с наивным, еще не тронутым жизнью лицом, в чистенькой форменной одежде. Увидев выпившего человека в форме, она сморщила носик и деловито, даже с некоторым презрением, сказала: «Военный, а напился! Ведите себя только прилично, а то транспортную полицию вызову!» В ее голосе звучала непоколебимая уверенность в собственной правоте и чистом порядке.

«Эх, девочка, – подумал я, глядя в ее невинное лицо, где еще не отразились тени суровой правды. – Тебе даже невдомек, что именно благодаря таким, как этот Серега, ты можешь спокойно есть и спать, можешь так бесцеремонно говорить. Он отдал за это гораздо больше, чем просто жизнь, он отдал за это все. У него нет больше ничего…» Горькая истина момента, когда мирная жизнь сталкивается с жестокой правдой, была невыносима.

– Да, бать, у меня все нормально!» – ответил я своему отцу, когда пришла его очередь тревожно вопрошать. В моем голосе, я надеялся, не прозвучало и тени того, что я только что пережил. – Я, наверное, немного задержусь, ты это, присмотри там за моими, – попросил я его, потому что знал: его надежность, его невозмутимость – это та стена, которая устоит. – И еще, это…, – запнулся я, ибо произнести такие слова напрямую было выше моих сил. – Мы тут бумагу одну подписывали… там, это, в случае кому… если вдруг… сообщить, что меня… – я никак не хотел говорить это слово, «убили», чтоб не накликать случайно беду, словно слова могли стать материальными.

Отец, мой мудрый и немногословный отец, понял все без лишних слов. Он не задал ни единого уточняющего вопроса, лишь глубоко