Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

полный сил, показывал спортивное мастерство на турнике, пытаясь развеять внутреннее напряжение, а кто-то просто стоял в сторонке, в тени, и курил. Молча, пряча в руке уголек от сигареты, не вникая в этот шум толпы, но и не впуская толпу в себя, ни с кем не знакомясь и не общаясь. Поза и взгляд последних выдавали в них людей, уже познавших войну.

Уже по прошествии своего военного времени я понимаю, что эти угрюмые и нелюдимые дядьки и были настоящие профессионалы. Не знакомиться, не сближаться, не спрашивать имен и судеб, не становиться частью рассказчика – ведь так гораздо проще психологически терять человека. Сегодня ты познакомишься, спросишь, как поживают его дети, или пригласит ли он тебя на свадьбу, а через час твой новый друг уже «200». И ты воешь, как раненый зверь, проклинаешь все и вся и коришь себя, что не смог его спасти. Знаете, сейчас я это стал понимать более отчетливо: солдат на войне становится не человеком, а такой же военной силой, как, например, танк, гаубица или миномет. И исчисление потерь идет не по именам «Сережка», «Пашка», а по сухим цифрам. Да так, наверное, легче принимать всю ужасную действительность войны, не знакомясь и не привыкая к людям.

Эмоциям не место на войне. Если на войне быть с человеческими эмоциями, чувствовать радость, горе, сострадание, вину, то через короткий промежуток времени можно просто сойти с ума от пережитого ужаса, горя и страха. И тебе приходится убрать все эмоции и стать просто цифрой в строю, просто позывным, просто живой силой. Наверно, именно поэтому так часто люди, которые возвращаются с войны, открывают в себе талант писателя, барда или поэта. Или, как герой Федора Бондарчука из фильма «9 рота», начинают просто пить. Не от радости, что вернулись живыми домой, не от горя, что вернулись не все, а просто пить, как заправский пьянчуга, чтобы все забыть. Память – хитрая штука. Нет-нет да и вернет тебя флешбэком обратно в окоп. Да так, что ты, как наяву, чувствуешь липкую от пота форму, видишь отчетливо в бруствере дырку от пули, которая прошла от твоей головы в каких-то нескольких сантиметрах. Чувствуешь запах от сгоревшего масла твоего автомата вперемешку с запахом травы и крови. И слышишь крики, пронзительные, душераздирающие, стопорящие тебя на месте как вкопанного, твоего товарища, которому только что оторвало ноги. И так каждый день, изо дня в день, всю жизнь.

Такая вот расплата твоего организма за твою смелость и твое решение стать добровольцем. И ты понимаешь, что понять тебя не могут те, кто это не прошел. Клинические психологи могут долго рассуждать, обзывать это научными терминами в виде посттравматического расстройства, но понять, понять тебя может только тот, кто сам это прошел, кто ощутил это на собственной шкуре. Кто так же, как и ты, ночами во сне поднимает взвод в атаку или перебегает от укрытия к укрытию от снайперской пули, или кто как завороженный стоит и смотрит на салют из растекающихся огоньков кассет фосфора в небе над твоей головой. Нет, этого не дано понять супруге, которая обижается на тебя, когда просит пойти погулять после твоего возвращения с войны домой с твоим ребенком, которого ты не видел полгода. Нет, она не может понять, что тебе просто страшно выходить во двор на «открытку» – открытую местность, что ты как дурак ищешь глазами по крышам девятиэтажек отблеск прицела затаившегося врага. Никто не поймет, что тебе непривычно видеть столько людей в гражданской форме, что ты передвигаешься аккуратно, под прикрытием козырьков от дома к дому, чтобы тебя не «срисовала» вражеская птичка, что ты хочешь просто тишины, но та же тишина очень пугает, ведь после тишины обычно идет вражеский «накат». Да, со временем, если продолжать работать над собой и бороться со своими демонами, ты сможешь эти приобретенные синдромы и навыки в себе притушить, привыкнуть к размеренной мирной жизни, но это потом, со временем. А пока… пока тебя может понять только брат по оружию. А он или ушел на новый контракт, или, к сожалению, уже лежит в земле. В таких ситуациях очень помогает творчество. Да, культура, как и религия, становится тем спасительным маяком: ты не держишь свои чувства и переживания в себе, а через свои стихи, песни и молитвы отдаешь их на строгий суд другим и Богу.

Всю ночь не спалось. Я ворочался с боку на бок на скрипучей койке, вдыхая затхлый запах старого матраса. Мысли роились в голове словно мухи, назойливые, жужжащие, не дающие уснуть. Успокаивало лишь одно, хоть и призрачное обещание: все это должно скоро закончиться, не успев даже начаться.

«Через неделю будете дома», – слова майора эхом отдавались в сознании. И я, наивный, верил, поэтому, дождавшись четырех часов утра – для кого-то еще ночи, а для меня уже начала нового дня – я встал. Умылся холодной водой, побрился затупившейся бритвой, подогрел кипятильником кружку растворимого кофе, отправил короткое, полное оптимизма приветственное сообщение своим родным в Крым и вышел на улицу покурить.

Утро, а точнее еще ночь, встретила меня пронзительной свежестью. Воздух был морозным, чистым и таким терпким. В нем чудился запах осени, несмотря на конец марта, смешанный с еле уловимым ароматом сырой земли. Небо начинало светлеть на востоке, разливаясь нежными розовато-серыми оттенками, и обещало скорый рассвет. Как выяснилось по уголькам от сигарет, «выспавшихся» был не один десяток человек. Мы стояли как призраки в этом предрассветном сумраке, обмениваясь короткими фразами, шутками, пытаясь узнать, как у кого обстоят дела дома. Так и прошло пару часов, пока не пришло время назначенного построения.

К шести часам на наше построение подошел назначенный со вчера старший. Это был мужчина с не запоминающейся внешностью, лет 35–40, среднего роста и телосложения. На нем был оливковый камуфляж, который сидел как влитой, и тактические кроссовки фирмы «Lowa». Его выправка, его походка напоминали профессионального спортсмена – поджарого и целеустремленного. А неестественный загар сразу подталкивал к мысли, что человек только что вернулся из командировки из какой-то южной страны, может быть, даже с другой части света. Он объяснил, куда мы должны пройти с паспортами для дальнейшего оформления, показал, где будем завтракать.

Мы двинулись строем на оформление. Возле здания, где проходило наше контрактование, стояли люди, очень похожие на нашего старшего. Такие же поджарые, с цепкими взглядами. Они подходили к каждому из нас, словно хищники, выискивающие добычу. Спрашивали, кто где служил, у кого какой есть боевой опыт, и