Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

— Отбой тревоги. Полищук, достань из сидора пару банок тушенки и сухари. Услышав слово «тушенка», окруженцы вздрогнули, как от удара током. Глаза их загорелись первобытным, волчьим голодом. Когда Полищук вскрыл трофейные немецкие банки ножом, запах мяса заставил их податься вперед.

— Стоять! — рявкнул я так, что они замерли. — Жрать понемногу. Кто набросится — заворот кишок получит, сдохнете в муках. С сухарями, медленно!

Пока бойцы Николаева дрожащими руками делили мясо, мы с лейтенантом отошли в сторону. Я дал ему закурить трофейную немецкую сигарету, хотя сам не курил, но как раз для таких случаев держал при себе курево. Он затянулся так глубоко, что, казалось, дым пойдет из ушей.

— Спасибо, старлей, — выдохнул он. — Думали, всё, отбегались. Куда идете? Фронт уже далеко, немцы по всем дорогам.

— А мы никуда не идем, лейтенант. Мы уже пришли, — я спокойно смотрел ему в глаза. — Я здесь партизанский отряд формирую. База есть, продовольствие есть, пулеметы, как видишь, тоже в наличии. Предлагаю присоединиться. У меня бойцы сытые, вон, форма чистая. Будем немцам кровь пускать здесь, в тылу.

Николаев поперхнулся дымом и уставился на меня.

— Партизанить? Товарищ старший лейтенант, так ведь приказ — к своим пробиваться!

— А ты дойдешь? — жестко спросил я. — Посмотри на своих доходяг. До первой немецкой заставы. А если и перейдете линию фронта, особисты с вас три шкуры спустят за утопленные пушки. А здесь ты — командир. Ты артиллерист?

— Так точно.

— Отлично. Пушки я тебе добуду. Пусть и не сорокопятки, хотя и их можно, но потом проблемы со снарядами начнутся. Тебе немецкие Pak-38 подойдут? Они даже чуть мощней наших сорокопяток будут и снаряды к ним будет проще добывать. Будешь у меня начальником артиллерии. Соглашайся, Николаев, иначе сдохнете тут за здорово живешь без всякой пользы.

Лейтенант посмотрел на своих жующих солдат, потом на моих крепких парней с трофейными автоматами и пулеметами. Выбор был очевиден.

— Согласен, командир. Поступаем в ваше распоряжение.

— Вот и добро. Сержант Петренко! — позвал я. — Перепиши людей лейтенанта. Оружие у них есть, патронов мы им подкинем. Теперь нас тридцать человек. Сила.

Дав пополнению полчаса на отдых и перекур, мы двинулись дальше. Мой расчет был прост: теперь у меня достаточно людей, чтобы организовать по-настоящему масштабную засаду. К полудню мы вышли к оживленному большаку. Место я выбирал долго и придирчиво. Наконец нашел идеальный участок: дорога здесь шла на подъем и делала изгиб, огибая заросший лесом крутой холм. Транспорту волей-неволей приходилось сбрасывать скорость, переключаясь на пониженную передачу. По обеим сторонам — густой подлесок и дренажные канавы, отличные готовые окопы.

— Расставляем огневые точки, — скомандовал я. — Два «эмгача» сажаем на флангах так, чтобы кинжальным огнем перекрывали всю дугу поворота. Николаев, твои люди бьют по кабинам. Мои — кроют кузова. Бьем только наверняка. Ждем хорошую цель. Если пойдет броня — пропускаем, нам с танками бодаться пока нечем.

Мы затаились. Солнце припекало, гнус жрал нещадно, но бойцы лежали тихо. Новоприбывшие артиллеристы, хоть и были измотаны, поняв, что ими командует человек, у которого есть еда и план, вцепились в свои винтовки мертвой хваткой. Ждать пришлось почти четыре часа. Сначала прошли связисты на легковушке — пропустили. Потом прошуршали гусеницами два легких немецких танка — вжались в землю. Наконец, со стороны востока послышался надрывный гул моторов и хриплые крики на немецком. Петренко, сидевший на дереве в качестве дозорного, скользнул вниз.

— Командир, колонна! Впереди мотоцикл, за ним две бортовые машины. Идут медленно. А за ними… пленных гонят. Наших. Человек пятьдесят или больше. Охраны — с десяток конвоиров, плюс в кузовах гансы сидят.

Кровь ударила в виски. Пятьдесят человек! Это же целый взвод, а то и два. Если освободим — отряд вырастет втрое.

— Внимание всем, — передал я по цепи. — Стреляем только по охране и машинам. Пленных не зацепите! Пулеметчикам: первый бьет по головной машине, второй сносит мотоцикл и выкашивает конвой. Огонь по моему выстрелу!

Колонна втянулась в поворот. Зрелище было тяжелым. Пленные едва переставляли ноги, многие были босые, в окровавленных бинтах. Конвоиры, закатав рукава мышино-серых мундиров, лениво покрикивали, поигрывая автоматами. В головном «Опеле-Блиц» сидели расслабленные немцы, курили, свесив ноги за борт.

Я поймал в перекрестье открытого прицела СВТ голову водителя головного грузовика. Вдох, полувыдох. Палец плавно потянул спуск.

Бах! Выстрел разорвал лесную тишину, и водитель, ударившись головой о лобовое стекло, навалился на руль. Грузовик вильнул и уткнулся бампером в канаву, после чего заглох. В ту же секунду лес взорвался огнем. Застучали, надрываясь, оба немецких пулемета. Трассеры с шипением вонзились в мотоцикл с коляской, превратив его в пылающий клубок металла и мяса. Мои стрелки дали дружный, слитный залп.

Немцы в кузове даже не успели понять, откуда пришла смерть. Кинжальный огонь с двадцати метров шансов не оставляет. Те из конвоиров, кто шел пешком, попытались залечь, но Николаев со своими ребятами отработали на отлично — они били одиночными, расчетливо выбивая серые мундиры. Весь бой занял от силы минуту. Когда смолкли последние выстрелы, над дорогой повисла звенящая тишина, прерываемая лишь шипением пробитого радиатора грузовика и стонами.

— Прекратить огонь! Петренко, Полищук — на контроль периметра! Остальным — к пленным! — скомандовал я, выскакивая из кустов.

Пленные стояли, сбившись в кучу, еще не веря в свое спасение. Некоторые упали на землю, закрыв головы руками.

— Свои, братцы, свои! — кричали мои бойцы, выбегая на дорогу. Началась суета. Мы быстро добили пару раненых конвоиров, чтобы не мучились и не ударили нам в спину.

Я подошел к толпе освобожденных. Около полусотни изможденных людей.

— Кто старший по званию⁈ — рявкнул я, стараясь перекрыть гомон. Толпа расступилась, и ко мне шагнул невысокий, плотненький человек, чья форма, несмотря на пыль и грязь, сидела на удивление ладно. На петлицах темнела одна шпала. Капитан.

— Я старший, — голос у него был скрипучий, но уверенный. — Интендант 3-го ранга Быков. А вы кто такой, товарищ старший лейтенант?

— Старший лейтенант Ремезов. Командир партизанского отряда.

Капитан оглядел меня, мое трофейное оружие, сытые лица моих бойцов, и вдруг выпрямился, принимая командирскую позу.

— Отлично, старший лейтенант. Благодарю за спасение. В соответствии с Уставом, как старший по званию, я принимаю командование отрядом на себя. Доложите обстановку, количество людей и