Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Провод можно и специально показать. Для отвода глаз.

— А печень? Он яды пьёт как морс, и рожа у него серая, как цемент. Говорит, годами тренировался на жидкостях из Нижнего ящика. Митридатизм, во.

— Вот именно, Кротов. Обычный человек от такой тренировки умирает на первом же занятии. А он жив. Делай выводы.

Выводы делаться отказывались. Я решил зайти с другой стороны:

— Ладно, а катана? Пластиковая, за триста рублей, с наклейкой дракона. Он ей упыриху изнутри вскрыл, как консервную банку.

— А вот это как раз известная практика, — оживилась Лера. Глаза заблестели, как всегда, когда речь заходила о механике Изнанки. — Вшить опасное Правило в безобидную вещь. Изнанка часто портит настоящий металл, ржавит и искажает его. А дешёвый пластик для неё пустышка, чистый лист. В эту пустоту можно вшить что угодно. Менты видят игрушку, металлодетекторы молчат, а тварь получает разрез по всей многомерности.

— То есть он гений.

— Он гений-психопат, Кротов. Это разные весовые категории. Многие хотели бы его убить. Просто не всем он по зубам, даже когда зубов у них три ряда.

Трамвай тормознул у остановки. Мы вышли, и я, покопавшись в кармане, достал главный трофей.

Чёрная карточка. Матовая, тяжелее, чем положено куску пластика. С адресом и телефоном.

— Он вот это оставил. Приглашение в клуб «Полночь». Сказал, тебя тоже касается. И что у него есть инфа про твоего Профессора.

Лера замерла. На секунду задержала дыхание, я это чётко услышал, потому что стояли близко.

— Дай посмотреть. Отдам, не бойся.

Она взяла карточку двумя пальцами, как сапёр берёт незнакомый предмет, повертела, глянула на просвет.

— Люди за такие карточки квартиры отдают, Кротов, — произнесла она очень ровным голосом. — В прямом смысле. С мебелью и пропиской.

— За кусок пластика?

— За пропуск в то редкое место в Москве, где действует полный нейтралитет. Я слышала про «Полночь», слухи ходят разные, но в одном сходятся: там безопасно. Там за одним столом может сидеть студент с философского и хтонь, которая в своё время съела кого-то из Рюриковичей. И оба спокойно пьют свой чай, потому что правила клуба выше любых счётов.

— Звучит как место с конским ценником на входе.

— Туда не купить вход, Кротов. Туда приглашают. И отказаться от приглашения… — она вернула мне карточку, — считается очень плохим тоном. С последствиями.

— То есть мы идём.

— То есть мы идём, — она поправила прядь. — Но сначала подготовимся. Поэтому мы, собственно, и здесь.

Барахолка Чернопрудова разворачивалась вдоль забора промзоны, как гигантская гусеница из брезента и человеческой ностальгии.

Ряды раскладушек и клеёнок на асфальте. Бабушки с хрусталём и подстаканниками. Мужики с ящиками ржавых инструментов, разложенных с такой любовью, будто это ювелирная витрина. Кассеты, значки, утюги, чей возраст превышал возраст обеих наших семей вместе взятых.

Пахло пылью, старой резиной и жареными беляшами из фургончика на углу.

— Обожаю такие места, — признался я, оглядывая ряды. — Тут в каждом ящике потенциальная маржа. Смотри, вон те часы «Ракета» мужик за пятьсот отдаёт, а они на Авито от трёх тысяч уходят.

— Ты неисправим.

— Я домовитый. Это разные вещи.

Лера шла между рядами неспешно, но я заметил, что её взгляд работает по своей системе. Она смотрела не столько на товар, сколько на тени под столами, на верхние углы навесов.

На некоторых продавцов, которые сидели слишком неподвижно.

У одного лотка она притормозила. Дед в телогрейке торговал самоварами. Обычный дед, обычные самовары. Но кулон на её шее покрылся инеем.

Лера дёрнула меня за рукав, и мы прошли мимо, не сбавляя шага.

— Что там было? — тихо спросил я через два ряда.

— Ничего такого, что нас касается. Не оборачивайся.

Я не обернулся. Курьерская школа: если тебе говорят «не оборачивайся», значит, за спиной либо начальство, либо проблемы, и в обоих случаях зрительный контакт лишний.

Дальше пошли ряды поинтереснее. Мужик с коробкой советских монет («Пятнашки есть?» — спросил я на автомате, вспомнив Рейвера, и получил горсть за сотку). Тётка с иконами и, почему-то, коллекцией фарфоровых клоунов, от которых даже мне стало неуютно. Парень с патефоном, который играл сам по себе, без пластинки, что-то очень тихое.

Возле патефона Лера ускорила шаг и быстро коснулась кончиками пальцев медальона. Я счёл за лучшее сделать то же самое.

— Слушай, — сказал я, когда мы отошли, — а половина этого рынка вообще… с нашей стороны реальности?

— Барахолки — пограничная зона, — Лера пожала плечами. — Старые вещи помнят хозяев. Куда стекаются старые вещи, туда подтягивается и всё остальное. Поэтому здесь можно найти то, чего в обычном магазине не купишь. Если знать, у кого спрашивать.

— И ты знаешь.

— И я знаю.

Она свернула с основного ряда в проход между двумя контейнерами. Там, в тени, торговля продолжалась, но уже другая: меньше народу, тише голоса, и товар на клеёнках лежал такой, что мой внутренний бухгалтер отказывался определять его себестоимость.

— У меня тут свой человек, — бросила Лера через плечо. — Если ты собираешься переться в «Полночь» с ручкой-мультитулом и кепкой рыбака, то нам обоим нужна… экипировка посерьёзнее. И держи рот закрытым, пока я не разрешу. Он не любит новых.

— А кто он?

— Увидишь. Только не вздумай с ним торговаться.

— Лера, — возмутился я, назвав ее по имени. — Ты просишь невозможного.

— Денис, — она обернулась, и в сапфировых глазах мелькнула настоящая тень тревоги, — я серьёзно. С ним. Не. Торгуются.

Она остановилась перед неприметной дверью в торце контейнера. Ржавой, с облупленной краской и мелом нарисованным кругом на уровне глаз.

Постучала. Три раза, пауза, ещё два.

За дверью что-то тяжело зашевелилось.

Дверь открылась не сразу.

Сначала в щели появился глаз. Обычный, карий, недоверчивый. Он осмотрел Леру, потом меня, потом мою кепку, и на кепке задержался с явным осуждением.

— С рыбалки, что ль? — просипел голос из темноты.

— Аркадич, это со мной, — сказала Лера. — За консультацией.

Дверь распахнулась. За ней обнаружился дед.

Классический, каноничный дед-барахольщик, будто его отлили на заводе вместе с самоварами. Потёртая кепка-восьмиклинка, телогрейка поверх пиджака, лупа на верёвочке поверх телогрейки. Лет ему было то ли семьдесят, то ли сто сорок, поди разбери.

А вот глаза у него были разные. Правый — живой, карий, цепкий, как у таможенника. Левый затянуло бельмом, мутно-белым, словно в глазницу залили кефир.

И этот левый глаз жил своей жизнью.

Пока правый смотрел мне в лицо, левый неспешно блуждал. По плечам. По рукам. Задержался где-то над моей головой, будто там висело что-то интересное. У меня возникло острое желание обернуться