Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

секунду Максим поймал её взгляд. Девушка посмотрела на старую «семёрку», на него, потом на вывеску над собой и усмехнулась. Не ему. Миру. Или слову «без боли», которое, видимо, давно всех обмануло.

Максим проехал дальше.

Через пару минут поток действительно стал свободнее. Навигатор был прав. Он объехал пробку. Экономия росла: двадцать две минуты, двадцать семь, тридцать одна. На экране маршрут сиял чистым голубым. Телефон молчал. Рита не звонила. Артём не отвечал. Денис не писал. На короткое время в машине стало так тихо, что Максим услышал, как под панелью что-то дребезжит на каждой кочке. Маленький металлический звук. Будто где-то внутри машины сидел старый сверчок и точил нож.

Тишина оказалась приятной. Вот в чём был ужас. Не торжественной, не просветлённой, а обычной приятной тишиной человека, который только что сбежал от разговора и получил за это свободную дорогу. Максим почувствовал облегчение. Настоящее. Тёплое. Неприличное. Оно расправилось внутри, как кот на батарее.

Он тут же начал себя оправдывать. Рита сама бы завела этот разговор в стену. За рулём нельзя выяснять отношения. Он всё равно потом перезвонит. Артёму надо дать время. Мать сейчас в реанимации, ей не лучше от того, что он будет страдать на светофорах. В жизни есть приоритеты. Сначала доехать. Потом всё остальное. Очень разумно. Очень взросло. Очень удобно.

Через десять минут пришло сообщение от Дениса: «Мы начали без тебя. Пока живы».

Максим хотел ответить что-то бодрое, но заметил, что сообщение от Риты исчезло с экрана последних вызовов. Он открыл журнал. Последний звонок — Денис. До него больница. До него Марина. Ритиного звонка не было.

Он нахмурился. Открыл переписку с Ритой. Сообщения на месте. Вчерашние, утренние. Но звонка не было. Может, он говорил через мессенджер? Он открыл мессенджер. Нет. Никакого звонка. Только его сообщение Артёму и серый кружок без ответа.

Максим почувствовал, как приятная тишина в машине меняет температуру. Становится не тишиной, а ватой.

— Нет, — сказал он. — Это просто не обновилось.

Навигатор молчал.

Он перезагрузил журнал вызовов. Ничего. Как будто Рита ему не звонила. Как будто он не сказал ей «позже перезвоню». Как будто не было этого разговора, её усталого голоса, фразы про обезболивающее, навигатора с «эмоционально напряжённым участком». Остался только факт: он едет, маршрут свободнее, время в пути меньше.

Максим попытался вспомнить разговор полностью. Начало помнил. «Ты написал ему?» Потом про Артёма. Потом… дальше память вдруг пошла пятнами, как стекло после плохой мойки. Были слова. Какие? Что она сказала про «обезболивающее»? Или это он сам придумал? Навигатор вмешался? Точно вмешался. Рита спросила: «Что это было?» Или не спросила? Может, это было в голове. Он же не выспался. Стресс. Мать. Сын. Клиент. Старая машина. Мозг мог выдать что угодно, если его достаточно долго кормить кофе, виной и корпоративными презентациями.

Он ткнул пальцем в контакт Риты. Хотел набрать. Не набрал. Потому что если звонка не было, она спросит: «Что случилось?» И придётся либо объяснять чушь про навигатор, либо снова начинать разговор, от которого он только что сбежал. А если звонок был и исчез, тогда вообще лучше пока не трогать. Так люди обычно и входят в катастрофу: не потому что не видят знаков, а потому что решают посмотреть на них позже, при хорошем освещении.

Он бросил телефон на сиденье. Машина выехала на широкую магистраль. До МКАД оставалось пятнадцать минут. Москва редела, но не сдавалась: торговые центры, мойки, склады, заборы с рекламой жилых комплексов, где счастливые нарисованные семьи жили среди сосен, которых на месте ещё вчера не было даже в виде палок. На одном щите огромными буквами было написано: «ЖИВИТЕ БЛИЖЕ К ГЛАВНОМУ». Под щитом стоял мужик в грязной куртке и мочился на забор, глядя в сторону будущего квартала бизнес-класса. Реальность, как всегда, не подписывала согласие на участие в рекламе.

Максим включил радио. Сначала шипение. Потом голос ведущего, слишком бодрый для этого утра: «…и помните, друзья, всё, что с нами происходит, ведёт нас к лучшему!» Максим выключил. Есть виды оптимизма, за которые надо штрафовать.

Телефон снова завибрировал. Северский номер. Больница.

На этот раз он взял сразу.

— Да.

— Максим Игоревич? Это приёмное. Врач просил передать, что после обследования вашу маму перевели в отделение интенсивной терапии. Состояние без изменений.

— Это хорошо или плохо?

— Это без изменений.

— Я еду.

— Хорошо.

Женщина собиралась положить трубку, но Максим вдруг спросил:

— Она в сознании?

Пауза.

— То приходит, то уходит. Речь нарушена. Врач подробнее скажет.

— Можно… — Он запнулся. — Можно ей что-то передать?

Женщина вздохнула. Не раздражённо. Просто она была человеком, которому каждый день задавали вопросы, на которые не предусмотрены нормальные ответы.

— Сейчас нет. Позже попробуйте.

Он хотел сказать «спасибо», но вместо этого спросил:

— Она что-нибудь говорила?

— Когда поступила?

— Да.

На том конце что-то зашуршало. Может, женщина смотрела запись. Может, просто думала, стоит ли говорить.

— Говорила: «Сыну не звоните, он занят». Потом всё равно нашли номер в карте.

Максим молчал.

Машина впереди мигнула аварийкой, поток замедлился. Мир продолжал выполнять свои мелкие процедуры. Люди перестраивались, матерились, слушали музыку, ели круассаны, везли детей, опаздывали к стоматологу, проверяли курсы валют. А в каком-то северском приёмном покое его мать, перекошенная инсультом, с проваливающимся сознанием, сказала чужим людям: «Сыну не звоните, он занят».

Это было так похоже на неё, что у Максима внутри что-то не выдержало. Она всю жизнь могла одним предложением одновременно пожалеть и ударить. «Не звони ему, он занят» — это была забота. И обида. И обвинение. И гордость. И её вечная манера поставить себя на край стола, как тарелку с остывшим ужином: не хочешь — не ешь, я не навязываюсь, но запомни, что я готовила.

— Алло? — сказала женщина.

— Я понял. Спасибо.

Он сбросил и сразу захотел позвонить матери. Абсурд. Она не могла взять. Телефон, наверное, лежал дома на кухне, возле сахарницы или на тумбочке, где она держала лекарства, старые квитанции и записку с его московским адресом, написанным её крупным школьным почерком. Он представил этот телефон: дешёвый, с треснутым стеклом, в чехле-книжке, который он сам ей купил три года назад. Мать тогда сказала: «Зачем такой дорогой?» Хотя телефон был недорогой. Просто в её мире всё, что покупал сын в Москве, автоматически становилось дорогим и немного подозрительным.

Он открыл её контакт. «Мама». Простое слово. Странно, что оно