Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

людского вандализма, как самое ценное имущество. Я росла, копила в себе все самое важное, наблюдала, слушала, говорила только тогда, когда приходилось отвечать, и обычно лишь то, что хотели слышать взрослые. Мое обучение лицемерию было феноменальным. У моей матери был «идеальный» ребенок. Она этим очень гордилась и приписывала себе все заслуги за мои непогрешимые манеры, мою прекрасную осанку, посадку со скрещенными лодыжками и руками на коленях. Всегда послушная, готовая беспрекословно выполнять приказы, и в то же время живая и сообразительная девочка, демонстрирующая отличное воспитание, когда с ней говорят коллеги матери и другие важные персоны. Мое поведение за столом было безупречным – пять вилок и пять бокалов разных размеров меня не смущали, лишь надоедали и утомляли. Просто это означало долгую трапезу! Но нужно было, держа свою и так негнущуюся спину и вежливо улыбаясь, подождать, пока твоя прекрасная мать начнет есть, и только тогда выбрать подходящий прибор и взять первый кусочек мусса из утки с апельсином.

Я всегда подозрительно отношусь к безукоризненно ведущим себя детям и к их самодовольным родителям. Где-то за этим идеальным экстерьером, возможно, скрывается настоящий ребенок, умоляющий, чтобы ему дали вылезти наружу.

Благодаря отцу у меня теперь была наставница, которая приходила к нам по утрам, давала мне уроки немецкой литературы, следуя указаниям матери о том, что «на самом деле важен лишь Гете», следующей по важности была каллиграфия. Из-за того, что писали мы лишь готическим немецким шрифтом, занятия каллиграфией ничему меня не научили, кроме определенного мастерства в обращении с перьевыми ручками. Я до сих пор отличаюсь умением делать фетровые тряпочки для вытирания перьев. В полдень, после столь насыщенных и плодотворных занятий, шофер забирал меня и увозил в страну сказок – в ту реальность, которую я предпочитала всему. В конечном итоге хорошо, что мать не пустила меня в школу. В возрасте «всего лишь» восьми лет я, наверное, провалилась бы при поступлении в детский сад.

В те дни, когда у меня были уроки чечетки, я не ездила на студию. Я увидела Руби Килер в «42-й улице» и сразу же поняла, в чем мое истинное призвание. Вот оно – короткая плиссированная юбка, развевающаяся над сверкающими туфлями для чечетки. На студии немедленно были заказаны переносная деревянная танцплощадка и соответствующий костюм. Вместе с площадкой прибыл мускулистый развязный чечеточник, безосновательно считавший себя вторым Басби Беркли. Он прибыл, щелкнул каблуками и презентовал мне огромные белые атласные туфли для чечетки. Мы с ним – я при этом выглядела как Микки-Маус – доблестно боролись за осуществление моей мечты. Я успела добраться лишь до Shuffle off to Buffalo и до смехотворной версии Suzie-Q, прежде чем мы оба согласились, что мое истинное призвание в чем-то другом. Но ему были нужны деньги, и он хотел удержать место в отделе танцев студии, а я должна была делать то, что мне велено, особенно если я сама об этом просила; поэтому мы пошли на компромисс – я заводила граммофон, а он танцевал.

Приходя домой, мать рассказывала мне о том, как прошел день на студии:

– Радость моя, как жаль, что тебя там сегодня не было! Брайан был такой потешный! Знаешь сцену, где нам надо с романтическим видом вместе бежать вверх по холму, держась за руки? Ну так вот, мы были на этом настоящем холме за павильоном, и они еще добавили искусственной травы, чтобы выглядело поестественнее. И мы эту сцену переснимали и переснимали, как когда работали с господином фон Штернбергом. Брайан не мог правильно бежать, даже на своих длинных английских ногах. Их в театре не учат взбегать по холмам. После каждого дубля нам приходилось чиститься: искусственная трава липнет ко всему. Потом снова гримироваться, укладывать волосы. Тут сплошь солнце, освещение, рефлекторы, ветер, жучки – их привлек клей на искусственной траве, – мы с Брайаном выглядели ужасно, совершенно никакой романтики! А потом мы снова замираем в искусственной траве, ждем слова «Мотор!», чтобы войти в кадр и начать бежать. Вдруг Брайан смотрит под ноги и видит крошечного ужа, белеет, хватает меня за руку и мчится вверх по холму – и тащит меня за собой! Он напуган до чертиков, не может остановиться! Мамулян кричит «Стоп!», я кричу: «Мы пробежали наши отметки!», а он все равно бежит. Мы бы сейчас уже были где-нибудь в Пасадене, если бы кто-то не схватил Брайана и не удержал его – физически! Мамулян все еще кричит «Снято!», я где-то во время этой сумасшедшей гонки потеряла одну из моих прекрасных туфель, и конечно же именно этот дубль они приняли! Мамулян был так счастлив, что у Брайана наконец получилось. Если бы они знали, что все это из-за змеи!

Вот так приходили и уходили солнечные деньки. «Песнь песней» близилась к завершению. Мать все еще готовила, но теперь только в те дни, когда ее не вызывали на студию, или если Брайан приходил на ужин. Конечно же продолжались и наши воскресные кулинарные безумства. Какая бы ни стояла жара, печь у моей матери не простаивала никогда! И каждый раз все тот же рецепт! Если ты делаешь лучший в мире гугельхопф, зачем печь что-то другое? Немножко похоже на ее карьеру – не пытайся изменить совершенство, просто воспроизводи его!

В тот день мать снималась в сцене с бархатным вечерним платьем. Я трудилась над своей немецкой каллиграфией, когда внезапно мои прописи полетели в сторону, парта съехала к противоположной стене, стул сложился, выкинув меня на голубой линолеум. Моя учительница вскрикнула, схватила меня за руку, и мы побежали к главной лестнице. Пока мы пытались спуститься, лестница дыбилась под нами. Свисавшая со сводчатого потолка огромная люстра раскачивалась, позвякивая сотнями хрусталиков.

– Мы должны спуститься по лестнице и встать в дверном проеме – это единственное безопасное место! – закричала учительница. Она, по-видимому, была истинной калифорнийкой, приученной к землетрясениям.

Мы добрались до парадной двери как раз в тот момент, когда позади обрушилась люстра, рассыпая повсюду стекло, а тяжелую дверь распахнули, как раз когда насыпь съехала с чудовищным ревом прямо на Тихоокеанское шоссе, полностью заблокировав его землей и вырванными с корнем пальмами. Грохот стоял невероятный. И вдруг все остановилось – гробовая тишина! Пальмы, казалось, подрагивают, опускаясь обратно в почву, момент апокалиптического затишья – и затем людские крики и отовсюду вой сирен. Мы были в безопасности, но моя мать никак не могла об этом знать.

В момент землетрясения она была в студии. Когда первый толчок