Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

потряс звуковой павильон, те, что находились в узких проходах, местах самых уязвимых, схватились одной рукой за страхующие перила, другой – за свои гигантские дуговые лампы. Огромная площадка опустела в секунду. Мать, придерживая у пояса свою длинную юбку, побежала в гримерную, думая лишь о том, чтобы добраться до телефона и позвонить мне. Она неслась по раскачивающемуся под ней тротуару и уже почти добежала до двери, когда прямо перед ней выскочил Шевалье и, раскрыв ей объятья, прокричал: «Mon amour, по крайней мере, мы можем умереть вместе!» Под этим «по крайней мере», как мать объясняла каждый раз, рассказывая эту историю, имелась в виду их неспособность заниматься любовью в силу импотенции Шевалье, но «умереть»? Это у них, «по крайней мере», могло получиться вполне. Она даже не остановилась, просто обежала вокруг него, но прежде чем ей удалось добраться до двери, она столкнулась с хорошо известной актрисой, чье имя все время от нее ускользало. Эта безымянная звезда, согласно преданию, воскликнула:

– Куда вы бежите, Марлен?

На что, как утверждает мать, она ответила, едва переводя дыхание:

– Ребенок! Я должна дозвониться до Ребенка! Она в Санта-Монике!

– Не расстраивайтесь так. С ней все будет в порядке – мои дети тоже там, а я не волнуюсь!

Мать закричала на нее:

– Да, но ваши дети приемные!

Надо отдать ей должное – она сама рассказывала эту нехорошую историю, добавляя:

– Не ужасно ли, что я так сказала? Но ведь это правда. Откуда ей знать – у нее никогда не было собственного ребенка.

Поскольку все телефонные линии были оборваны, я тоже не знала, что могло случиться с матерью при землетрясении. Лонг-Бич всего в нескольких милях от нас по побережью сровнялся с землей, но наш греческий храм устоял, если не считать того, что бассейн теперь находился в комнате для игр, а прихожая была засыпана битым стеклом.

Мать договорилась, что на эту ночь нас перевезут в отель Beverly Wilshire. Когда починили телефон, мы поговорили, и поскольку она не могла проехать через грязь и завалы, условились встретиться в отеле. В машине, по дороге туда, служанка матери все время плакала и бормотала: «В Германии у нас не бывает землетрясений! Никогда!» Конечно же вся эта драма была очень захватывающей, к тому же мне нравился Beverly Wilshire: фонтанчик в их аптеке выдавал лучшую в Голливуде газировку с черно-белым мороженым! Мы с матерью поселились в сдвоенном номере. Перед тем как лечь спать в ту ночь, мы поставили наши стаканчики с зубными щетками на ночной столик так, чтобы их края почти соприкасались. Когда (и если) начнутся новые толчки, стаканы столкнутся и начнут звякать, и этого будет достаточно, чтобы разбудить двух нервно спящих людей и предостеречь их от грозящей опасности.

Наша уловка со стаканами не раз будила нас в течение той ночи. Каждый раз мы кидались вниз по лестнице в фойе, шестью этажами ниже, сталкиваясь с другими до смерти перепуганными постояльцами в роскошных халатах. Пользоваться лифтами было слишком опасно и потому запрещено. После каждой такой тревоги мы снова залезали в свой номер спать, только для того, чтобы в скором времени проснуться и опять спасаться бегством. После пятого или шестого повторения этого номера в духе братьев Маркс я, помнится, раздвинула наши стаканы и сказала матери, что, будет землетрясение, не будет землетрясения, – ей все равно надо рано утром ехать на съемки и она должна спать. Она согласилась; к тому же, если бы катастрофа все-таки случилась, мы бы умерли вместе. Мать всегда успокаивала мысль, что те, кого она любит, умрут вместе с ней. Бедный Шевалье был бы потрясен, узнав, что он в эту категорию не входит! При этом мнения тех немногих привилегированных, кого моя мать удостаивала чести умереть вместе с ней, никто никогда не спрашивал – подразумевалось, что все мы будем счастливы окончить свой земной путь в любой момент, лишь бы только в ее компании.

К утру отель Beverly Wilshire все еще стоял, а по коммутатору объявили, что машина и шофер мисс Дитрих готовы. Пошла работа как ни в чем не бывало. Paramount выделил людей и шланги, чтобы откачать наш бассейн из дома, а отдел реквизита повесил другую хрустальную люстру. Поскольку все версальские оказались заняты в съемках, мы вместо них получили люстру в стиле Франца-Иосифа. Она выглядела очень мило. Австрийский ампир хорошо сочетался с голливудской Грецией. Но избавиться от запаха хлорки нам так и не удалось. Когда моя деревянная танцплощадка прогнила от сырости и запахла плесенью, уроки танцев были отменены, и славе Руби Килер больше ничто не угрожало.

Мамулян, выглядевший изможденным, но счастливым, пропел вожделенные слова, которые почему-то всегда трогают душу: «О’кей, ребята, готово!» Это значило, что «Песнь песней» в «коробке». Он нежно поцеловал мать в щеку и при этом покраснел – он по-прежнему оставался ее поклонником, даже после всех этих недель, полных напряжения и раздоров.

Когда фильм полностью завершен, компания всегда устраивает для себя прощальную вечеринку. Огромная семейная пирушка – все друг друга любят, все клинки на время упрятаны в ножны. «Важные шишки» одаривают друг друга и членов съемочной группы. Подарки, которые дарила мать, пользовались заслуженной славой. Двадцатидолларовые золотые монеты, разрезанные вдоль со вставленными внутрь тонкими, как бумага, часами: одна из половинок служит крышкой и открывается при нажатии на пружинку на ободке; золотые наручные часы Patek Philippe с ремешками из черной или коричневой крокодиловой кожи. Она испытывала страсть к мужским часам и всегда дарила их с выгравированными на обратной стороне личными посланиями со своей подписью снизу. На третьем месте были золотые портсигары и драгоценные запонки; затем шли бумажники из крокодиловой кожи – с золотыми уголками или без оных, золотые зажигалки и так далее вниз по шкале роскоши. Для немногочисленных женщин предназначались клипсы от Cartier: особо важным – с бриллиантами, тем, что помельче, – с рубинами, далее – с сапфирами, далее – с гравировкой по золоту, за этим следовали сумочки, шарфы и духи.

У Брайана был контракт с лондонским театром. В голливудском же его контракте оговаривалось, что он может в любой момент вернуться в Англию, не выжидая известного периода после окончания работы над фильмом, – обычно приходилось именно выжидать на случай возможных пересъемок. Прощание с ним было не слишком грустным – мы ожидали в скором времени увидеть его где-нибудь в Европе. Так что мы просто поцеловали нашего любимого англичанина на прощанье. Он оставил в цветочном магазине заказ на