Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Вы звали? — спросила она.

Я пододвинула ей копию распоряжения.

— Это ваше.

Аврелия не взяла лист, только прочитала заголовок.

Губы чуть дрогнули.

— Я могу отказаться?

— От встреч с Аделиной — да. От разговоров со мной — тоже. От архива — особенно, если передумаете.

Она наконец подняла на меня глаза. Не сестринские и не благодарные, а испуганные и внимательные. Как у человека, которому впервые положили на стол не приказ, а выбор, и теперь надо понять, не спрятан ли под ним капкан.

— А если я не передумаю?

— Тогда завтра придёте в архив. На час. Не как наказание.

Аврелия кивнула почти незаметно.

— Я приду.

Вот и всё: никакой музыки, никакой слезы на сестринской щеке, только одна короткая фраза и лист, где право отказа было написано чёрным по белому.

Печать на манжете не сказала ни слова, умница.

Аврелия взяла копию двумя руками и вышла. Дверь закрылась.

Я выдохнула. Маркеран подошёл к столу и положил передо мной последний лист.

О розыске Дриана Эйт-Мэрруса.

— Долг, — тихо произнёс он.

— Не сегодняшняя задача, — ответила я.

— Но сегодняшняя подпись.

Да: розыск. Негласный — без огласки по аббатствам и без объявления в совете. Если станет известно широко, Образец поймёт, что мы взяли след, и обрежет концы первым.

Отдельная пометка: при задержании сведения об Образце-Учителе имеют первоочередное значение. Брать не раньше, чем он выведет на того, кто над ним. Доставить живым.

Эта строка была уже не про Дриана, а про нас. Чтобы потом, когда злость станет удобной, кто-нибудь открыл документ и увидел: нет, убивать проще, но мы подписали другое.

Я подписала. Печать поставила оттиск. На этот раз без шутки.

Стопка документов стала ровной. А день — странно пустым.

Окончание смертельного срока — не победа. Это пустая графа: таймер убрали, а что вписать вместо него, ещё не придумали.

В дверь постучали снова.

На пороге стоял слуга в форме Эйт. Молодой, растерянный, с конвертом на подносе.

Конверт был серый. Пломба — нейтральная, без герба. Но на воске проступал тонкий знак: серая сова с круглыми глазами. У меня внутри всё стало очень тихо.

— Леди Эйт, — сказал слуга и тут же споткнулся о новое обращение. — Доставлено час назад.

Маркеран посмотрел на конверт. Печать на моей манжете нагрелась.

Я взяла письмо.

Глава 52. Кабинет, чистый пергамент, договор смотрит снизу

Я не открыла письмо сразу.

Это было, пожалуй, самым взрослым поступком за последние трое суток.

Не броситься, не сорвать пломбу зубами, не потребовать у ближайшего слуги карту, список серых сов в округе и отдельное распоряжение на задержание каждого человека, который умеет писать ровным нотариальным почерком.

Сдержанность — прекрасное качество. Моя держалась на честном слове и одной вредной восковой печати.

Маркеран смотрел на конверт так, будто тот уже успел нарушить три внутренних регламента рода Эйт.

— Я могу остаться, — произнёс он.

После всего, что случилось, это было понятно. Он стоял у стола, с перевязанным плечом, без мантии, которую наконец снял, но всё равно выглядел как человек, привыкший быть стеной между документом и бедой.

Хорошая, надёжная стена, слишком удобная, если позволить себе к ней прислониться.

— Останьтесь, — сказала я.

Слово получилось тише, чем я планировала, но твёрже, чем боялась. Раньше я бы его отослала — чтобы не прислоняться к удобной стене, чтобы прочитать страшное одной, как привыкла читать всё страшное. Сегодня не стала.

Маркеран не стал ни уточнять, ни помогать. Просто остался — на расстоянии вытянутой руки и ни шагом ближе.

Оказалось, рядом — это не то же самое, что над плечом. Он стоял ровно на той границе, за которой помощь превращается в надзор, и не переступал её.

Печать на манжете деловито щёлкнула зубцами.

— Если письмо взорвётся, я укушу его до взрыва.

— Превентивная юридическая оборона?

— Процессуальная предусмотрительность.

Маркеран посмотрел на Печать. Потом на меня. И впервые за весь день в его взгляде не было ни процедуры, ни приказа, ни расчёта. Только усталость и что-то такое тихое, для чего в моём прежнем Гражданском кодексе не нашлось бы отдельной статьи.

Очень досадный пробел законодательства.

Кабинет остался прежним: стол, окна, чернильница, подставка с перьями, скрижаль за стеклом, полки, на которых документы наконец перестали выглядеть чужими.

И я в чужом теле, в чужом мире, за столом, где теперь имела право сидеть без временной оговорки, без пункта о срочности и без внутреннего комментария: «главное — дожить до конца рабочего дня».

Конец рабочего дня мы, между прочим, пропустили.

Где-то позади остались алтарь, фата, пункт 21.4 и семьдесят два часа, которые сначала были смертным приговором, потом рабочим сроком, а под конец превратились в очень плохой способ познакомиться с будущим мужем.

Мужем с возможностью пересмотра условий через год.

Юридически это называлось этап доверия. По-человечески — я пока не знала, как это называется.

Именно поэтому юристы любят документы. Документ можно перечитать. Человека — нет, он всё время меняет редакцию.

Печать переползла с манжеты на край стола и устроилась рядом с серым конвертом.

— Открываем?

— Открываем.

Пломба была нейтральной. Без герба. Без родового знака. Серая сова на воске смотрела круглыми глазами так невинно, будто вообще случайно оказалась на письме беглого нотариуса, который недавно пытался сделать меня юридически покойной.

Невинность в документах — всегда повод проверить мелкий шрифт.

Я поддела край пломбы ножом для писем. Воск треснул сухо. Печать на столе не шелохнулась, но её зубцы чуть выступили по краю.

Внутри лежал один лист: плотная бумага, ровный почерк, ни обращения, ни извинения. Ни подписи в привычном месте. Дриан Эйт-Мэррус даже из бегов умудрялся писать так, будто составлял выдержку из реестра, а не оставлял за собой дымящуюся дыру в чужой жизни.

Я развернула лист.

Дриан оставался собой: даже письмо — без единой лишней строки. Ниже, после пустой строки, стояла такая же ровная и сухая приписка. От неё усмехаться расхотелось.

Пальцы на бумаге не дрогнули.

Профессиональная выучка мерзкая штука. Внутри у меня сорвалась целая полка с делами, а снаружи пальцы даже не дрогнули.

Я перечитала. Потом ещё раз. Печать тихо сползла ближе к листу.

— Не подделан? — уточнила она таким голосом, каким приличные люди спрашивают: «Вы уверены, что хотите умереть именно этим способом?»

— Так написано.

— А проблема?

— Тоже написано.

— Нотариально заверенный злодей. Зафиксировано.

— Коллегиально, — ответила я.

Стало очень тихо.

Сорок четвёртый