Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

для тебя тем мужчиной, которого ты заново выбираешь. Потом, если ты захочешь, я постепенно знакомлю вас с Богданом. Не как «вот тебе новая мама», а как с человеком, рядом с которым мне хорошо. И даю вам обоим право не полюбить друг друга с первой минуты.

— Ты серьёзно? — спрашиваю пораженно.

— Очень, — отвечает он без раздумий.

Я чувствую, как уголки губ предательски подрагивают.

— Пригласишь на свидание, значит? — уточняю.

— Обязательно, — он чуть склоняет голову, будто это официальный договор. — С цветами. С нормальной едой, а не твоими больничными сухарями. С разговором не только про Настю и суды, но и про то, что ты любишь, чего боишься, о чём мечтаешь сейчас. Потому что я, если честно, многое про тебя упустил. И это тоже надо исправлять.

Я вдруг улыбаюсь. Легко, как-то по-новому.

— Ну, тогда, может, я подумаю, — произношу притворно серьезно. — Стоит ли связываться с мужчиной с прицепом.

— Я, между прочим, выгодная партия, — фыркает он. — Умею готовить, зарабатывать, таскать по лестницам женщин с гипсом и детей с рюкзаками. Целый пакет бонусов.

Я не выдерживаю и смеюсь вслух.

Тимур смотрит на меня внимательно, будто запоминает этот момент. Потом чуть наклоняется. Я и сама подаюсь навстречу. Наш поцелуй получается коротким, тёплым и удивительно спокойным.

Эпилог

Эпилог

Богдан сидит во главе стола, в светлом костюме, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Взъерошенные волосы, неловко поправленный галстук, родинка у губы. Всё тот же мальчишка, который когда-то прятался за спину Людмилы. И уже совсем не мальчишка, если честно.

Рядом с ним сияет Лена его невеста. Платье пышное, как у принцессы. Я смотрю на них и где-то под рёбрами щемит так, что хочется одновременно смеяться и плакать.

Музыка стихает, кто-то стучит вилкой по бокалу. Богдан поднимается.

— Ну, — он проводит ладонью по затылку, как делал в пять, десять, пятнадцать лет, когда волновался. — Кажется, время говорить умные вещи.

Смех прокатывается по залу. Я не слышу слов — пока. Просто смотрю.

И думаю о том, сколько лет между тем днём, когда я переступила порог дома Тимура, и этим, когда он стал взрослым самодостаточным мужчиной.

И как я вообще оказалась в его жизни.

После нашего возвращения с моря, все было имнно так как и говорил Тимур. Мы не торопились и сближались постепеноо. И вот настал тот день, когда я переехала к нему.

Я помню, как стояла в дверях кухни, вытирала руки о полотенце и слышала, как в коридоре открылась дверь.

— Богдан, это Алиса, — негромко сказал Тимур. — Ты же ее помнишь? Теперь мы будем жить вместе.

Мальчик посмотрел на меня оценивающе и настороженно. Ни тепла, ни ненависти. Чистый вопрос: «И кто ты мне?»

— Привет, — выдавила я из себя тогда.

Я очень чётко знала, чего не скажу. Ни «я теперь твоя мама», ни «мы новая семья». У ребёнка уже была мама — Настя. Болезненная, сломанная, скомканная жизнью, но всё равно его.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и думала, как вообщеправильно любить чужого ребёнка. И возможно ли это не отбирая у него право на ту, единственную, что дала ему жизнь.

Мы с Тимуром тогда договорились сразу: никаких подмен понятий. Я не мама. Он никогда не будет слышать от нас, что Насти «как бы не было». Мы не переписываем историю.

Фото Насти висело в коридоре. Богдан часто останавливался возле него, проводил пальцами по рамке. Я слышала, как он шептал иногда: «Мам». И каждый раз внутри что-то сжималось. Смесь ревности, жалости и стыда за эту ревность.

Мы ездили к ней несколько раз. Это было тяжело. Настя смотрела в пространство, иногда узнавая, иногда — нет.

Принятие чужого ребёнка оказалось не кадром из фильма, где ты в один день просыпаешься и говоришь: «Я люблю его как родного». Оно было похоже на длинный, неровный путь.

Я училась помнить, что у него аллергия на клубнику и он терпеть не может, когда макароны слиплись. Что его нельзя щекотать, иначе он вздрагивает, как от удара. Что по вечерам он задвигает штору так, чтобы не было щели, потому что «иначе кто-нибудь зайдёт».

Иногда рука тянулась автоматически поправить воротник, убрать ресницу со щеки, обнять. И каждый раз внутри поднимался вопрос:имею ли я право?

Я училась быть живой. Не через принуждение, не через «надо любить срочно», а через маленькие шаги. Сказка на ночь. Совместный поход в магазин. Торт на его день рождения с тем самым кремом, который я не люблю, но который обожает он.

Богдан принимал меня тоже не сразу.

В детстве он по-детски хватался за меня, если что-то пугало, но в подростковом возрасте пришло ожидаемое:

— Ты ввообще мне не мать, — бросил он как-то, хлопнув дверью.

Слова сделали физически больно, будто по щеке ударили. Тимур потом долго уговаривал, объяснял, что это возраст, что так будет.

А я сидела на кухне ночью, пила чай и разговаривала сама с собой: «Он прав. Я не мать. Я — взрослая, которая сама сюда пришла. Либо я выдерживаю такие удары, либо нечего было начинать».

Утром я постучала к нему в комнату.

— Можно?

Он буркнул что-то неопределённое.

— Ты вчера сказал правду, — начала я, стоя у двери. — Я не твоя мама. Ей была и остаётся Настя. И я не собираюсь забирать это у тебя.

Он поднял голову, насторожился.

— Но я — человек, который тебя любит, — продолжила я. — По-своему, как умеет. И иногда мне придётся быть неудобной: заставлять делать уроки, ругаться за сигареты и спрашивать, куда ты пропадаешь до полуночи. Потому что я взрослый, который за тебя отвечает.

Он долго молчал, потом тихо сказал:

— Я просто… не знаю, как тебя называть.

— Никак, — усмехнулась я. — Зови по имени. Это нормально.

И мы сели рядом, чертыхаясь вдвоём над алгеброй.

Иногда мне казалось, что я идую по проволоке. С одной стороны — риск навязаться, затмить Настю, стать для него источником ненависти за то, что я жива и рядом, а она — нет. С другой — риск быть холодной тёткой на дистанции, от которой не тепло, только холодно.

Середина находилась годами. В случайных объятиях, когда он уже взрослым парнем уткнулся мне в плечо, получив отказ из универа. В