Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

Она отвечала таким глухим, убитым тоном, словно при всех сознавалась в хладнокровном убийстве. Эта молодая женщина, явно подвергшаяся жестокому насилию, в глазах присутствующих прямо сейчас превращалась из потерпевшей в преступницу.

— Вот! Вы молодец. Выучили слова… А потом у вас вышла размолвка… — Плевако сокрушенно покачал головой, и голос его завибрировал от показного участия. — Я безмерно сочувствую вам в этом. Ибо, конечно, вы — не защищенная законом женщина, жившая во грехе, — не могли ничего отсудить у господина Буримова. И я прямо обвиняю его!

С этими словами адвокат резко, по-ястребиному обернулся и грозно сверкнул глазами в сторону сидящего на скамье подсудимых Буримова.

Тот на долю секунды опешил, и я явственно увидел, как на его лоснящемся лице промелькнула торжествующая ухмылка. Впрочем, мерзавец быстро взял себя в руки, опустил голову и вновь состроил физиономию крайне озадаченного и глубоко раскаивающегося грешника.

— Ну как же можно так, подсудимый? Как вы могли оставить девочку без средств к существованию⁈ — гневно бросил Плевако в лицо своему клиенту. А затем плавно повернулся к председательствующему, и тон его сменился на сухой, академический: — Но, как я полагаю, Ваша Честь, подобная греховная связь никоим образом не регулируется законами Российской Империи. А посему мы можем судить и говорить о моем подзащитном как о человеке, который повел себя бесчестно. Он признает свою моральную ошибку и готов ее исправить. Но его никак нельзя судить как человека, преступившего закон! И он нынче же, ну как только все это закончится, даст денег даме.

Дьявол… Как красиво работает. Чего не отнять — виртуозно плетет кружева этот адвокат. Интересно было только одно: как Плевако удалось уговорить самого Буримова пойти на такой шаг? Чтобы спастись от каторги, тот добровольно соглашался публично прослыть человеком без чести и совести.

Я тешил себя слабой надеждой на то, что после такого позора, даже если его оправдают (а я этого крайне не желал), в приличном обществе Буримову больше никто не подаст руки. Впрочем, сейчас меня тревожило другое: если эта тварь выскользнет из петли правосудия, месть будет обязательной и жестокой. Нужно готовиться к ответным действиям уже сегодня.

— Если ни у кого больше нет вопросов к… этой жертве, вы можете сесть, — тяжело и сухо проронил судья, сидевший посередине.

Он произнес это с такой брезгливой, уничтожающей интонацией, что не требовалось быть знатоком человеческих душ, чтобы понять ход его мыслей. Трое судей в мундирах теперь были всецело на стороне Буримова.

Всё перевернулось с ног на голову за считанные минуты. Плевако не сказал ни одного прямого слова оскорбления, не произнес ни одной откровенной лжи. Но подспудно теперь весь зал, от галерки до судейского стола, думал одинаково. В их глазах эта несчастная превратилась в расчетливую содержанку.

В женщину, которая, словно уличная девка, пользовалась благами обеспеченного мужчины лишь за то, что делила с ним постель. А теперь, лишившись содержания, она якобы пытается шантажировать оступившегося, но юридически чистого господина. И весь этот судебный процесс казался публике уже не возмездием за избитую, едва не убитую женщину, от которой у него остался сын, а грязным и необоснованным покушением на покой и кошелек несчастного Буримова.

— Вызывается свидетель… — гулкий бас судебного пристава разорвал вязкую тишину зала.

Я так глубоко утопал в своих безрадостных мыслях, что, услышав собственное имя, вздрогнул и невольно встрепенулся. И тут же с досадой понял, что под грубой тканью брюк у меня начинают предательски, мелкой дробью подрагивать коленки.

«Ну уж нет, шалишь… — зло одернул я сам себя. — Это мои коленки. А значит, я с ними договорюсь, как и со своим собственным страхом».

Я медленно выдохнул, мысленно нацепляя на лицо непроницаемую боевую маску. Стало кристально ясно: теперь придется дать бой. Жесткий, бескомпромиссный. И прежде всего он будет психологическим. Мне предстояло выдержать колоссальный прессинг, под которым только что сломалась Агриппина.

Шагая по скрипучему паркету к свидетельской кафедре, я прекрасно понимал, чего от меня ждут. Ждут, что я растеряюсь. Молодой парень, восемнадцать лет от роду. Да, для 1887 года это уже абсолютное совершеннолетие, возраст, когда с человека спрашивают по-взрослому.

Но чего может ожидать блестящая публика от простолюдина? К тому же сегодня я намеренно оделся простовато — в темный суконный пиджак и сапоги, чтобы не мозолить судьям глаза щегольскими костюмами из лучшего ателье губернии. Чего им ждать от фабричного рабочего? Мало кто в этом зале знал, что этот «мастеровой» теперь — заводской инспектор, выполняющий, по сути, обязанности главного инженера на огромном производстве.

— Это тот самый Прошка… Который Паровоз, — пронесся по задним рядам отчетливый шепоток, зашуршали дамские веера.

Я усмехнулся про себя. Выходит, я все-таки стал довольно знаменитой фигурой в этом городе. А значит, к моим словам, по крайней мере, прислушаются. Отмахнуться от меня, как от ничего не значащего свидетеля с улицы, у защиты уже не выйдет.

Знаменитый адвокат Плевако, обладавший звериным чутьем на настроение публики, моментально уловил этот внезапный интерес к моей персоне. Он медленным, выверенным жестом опустил пенсне на золотой цепочке и посмотрел на меня поверх стекол. Это был тяжелый, изучающий, я бы даже сказал — сканирующий взгляд хирурга, прикидывающего, где лучше сделать надрез.

Подойдя к аналою, я размашисто перекрестился. В нос ударил густой запах ладана и старой кожи.

— Носимый крест целую… — твердо произнес я, прикладываясь губами к своему нательному крестику, к тяжелому медному окладу Евангелия и к сухой руке священника, принимавшего присягу.

Я клялся перед судом и Богом говорить правду, только правду и ничего кроме нее. Да простит меня Всевышний, но ради того, чтобы засадить Буримова, мне сейчас придется немного, но очень грамотно полукавить.

— Что вы можете показать суду в отношении господина Буримова? — тяжело поднявшись, прямолинейно спросил меня жандарм Жаров.

Господи, как же этому служаке не хватало элементарного судебного опыта! Даже в том, чтобы просто выстроить грамотный допрос собственного свидетеля. Плевако всегда выстраивал вопросы как шахматную партию — он точно знал свой следующий, предыдущий и финальный ход, чтобы нужная картина сама вырисовывалась в умах слушателей. Свидетель у него сам того не ведая, запутывался в недосказанностях или лжи. А вот честный Жаров бить словом совершенно не умел.

Я набрал в грудь спертого воздуха и, чеканя каждое слово, произнес:

— Я могу заявить однозначно, Ваша Честь: этот человек лишен чести и достоинства. И здесь я представляю