Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

не только себя как свидетеля. Я прошу суд учесть и приобщить к делу письменные показания человека, который в силу увечья говорить не может, но который провел долгое время в непосредственной близости от Буримова.

Я сделал паузу, краем глаза заметив, как подобрался адвокат, и тут же нанес упреждающий удар:

— Эти показания были записаны в присутствии господина Жарова. Поэтому я полагаю, — я повернул голову и посмотрел прямо на Плевако, — вы не сможете, господин адвокат, каким-либо образом их опротестовать. Разве что рискнете публично усомниться в честности и верности своему служебному долгу офицера корпуса жандармов.

Сказав это, я поймал себя на мысли, что внутри меня разливается горячее, почти пьянящее чувство превосходства.

Плевако откровенно замер. На какую-то секунду его непроницаемая маска дала трещину. Социальная роль «фабричного Прошки», которую он для меня уже мысленно утвердил, абсолютно не соответствовала тем юридически выверенным формулировкам, что только что прозвучали в зале суда. И дело было даже не в самих словах — их я мог бы просто вызубрить наизусть. Дело было в интонации. В жестком, резонирующем тоне, в той спокойной, ледяной уверенности, с которой я держался у барьера, не пряча глаз.

Ну не может, физически не может так держать себя у барьера юнец, будь он хоть столбовым дворянином, с пеленок впитавшим светские манеры! А уж если он из подлого, рабочего сословия — это и вовсе был сокрушительный разрыв всех поведенческих шаблонов. Я кожей чувствовал повисшее в зале судейское изумление, на это и был мой главный расчет. И потому, не давая им опомниться, не теряя ни секунды, я продолжил атаку.

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. https://author.today/reader/646727

Глава 21

Калуга.

12 июля 1887 года.

— С господином Буримовым я познакомился заочно… через его цепных псов, — мой голос разносился под высокими сводами зала без малейшей дрожи. — У меня на руках имеются нотариально заверенные письменные свидетельства. Это показания моих соседей, которые видели и дословно слышали те разговоры, что происходили во время визитов этих криминальных элементов, откровенных представителей уличных банд, к моему дому. Вся эта бандитская осада была направлена лишь на одно: угрозами принудить мою сестру к сожительству с подсудимым.

Я достал из-за пазухи пухлую стопку исписанных листов. Околоточный надзиратель, посланный судейскими забрать документы, подходил ко мне на ватных ногах. От напряжения и животного страха оказаться между двух огней в этом громком деле, он не с первой попытки смог ухватить бумаги — его пальцы не просто дрожали, они ходили ходуном. Через этого трясущегося служаку я всё же передал на судейский стол эти листы. Да, это были лишь опросы, косвенные улики, но это были хоть какие-то задокументированные доказательства вины Буримова, написанные черным по белому.

Я буквально закидывал суд бумагами. Мой расчет был холоден и прост: сама массовость этих зафиксированных эпизодов, эта непрерывная цепь бесчестных деяний должна была пробить брешь в изящной защите Плевако. Судьи и публика должны были осознать, что здесь нет никакого скрытого подтекста. Буримов действовал систематически, нагло попирая нормы христианской морали и уголовного закона. Ему было плевать на всех, он действовал категорически, по-звериному агрессивно.

— Да, я не стану скрывать, — возвысил я голос, чтобы эхо долетело до галерки. — Моей сестре через этих же громил передавались драгоценности. Откупные за девичью честь. Те самые вещицы, от которых мы с презрением отказались… и которые впоследствии я имел несчастье видеть на законной супруге этого господина, сидящего сейчас напротив меня!

Говоря это, я медленно довернулся всем корпусом к скамье подсудимых и в упор, не моргая, встретился глазами с Буримовым.

Ох, Господи… Если бы в этот миг у него была воля, если бы время вдруг замедлилось и весь зал оцепенел, он бы точно прорвал этот морок. Он бы перемахнул через ограждение и, пока другие не видят, просто разорвал мне глотку зубами. В его налитых кровью глазах клокотала первобытная, сатанинская ненависть. Какие слова нашел для него Плевако, какими доводами принудил сидеть смирно — для меня останется загадкой. Подсудимый не произнес ни звука, не сделал ни единого резкого движения. Выдавал его лишь этот пожирающий, безумный взгляд, сулящий мне все кары земные и небесные. И этой своей выдрессированной покорностью он, к моему раздражению, снова добавлял очков своей защите.

— Так вы утверждаете, что ваша сестра всего лишь подвергалась… ухаживаниям господина Буримова? — с легкой, патрицианской насмешкой протянул один из коронных судей судейского ареопага, вальяжно откинувшись в кресле.

— Да, безусловно! — мой голос хлестнул, как удар бича. — Если вам, Ваша Честь, угодно считать бандитскую травлю «подобного рода ухаживаниями», то мы могли бы рассматривать сейчас лишь суд чести! Однако смею напомнить: у господина Буримова в это время уже была венчанная жена. А моя сестра не достигла совершеннолетия. Для таких деяний существует вполне конкретное уголовное понятие — растление малолетних!

Я сделал полшага вперед, вцепившись пальцами в полированный край кафедры: — Но раз физически ничего не произошло… Раз по воле Божией моя сестра оказалась жива и нетронута, то и дела, видимо, нет⁈ — мой голос сорвался на звенящий, праведный гнев. — Мы что, будем дожидаться смерти других женщин⁈ Будем ждать, пока эти «ухажеры» доберутся до малолетних дочерей тех, кто сейчас сидит в этом зале, чтобы обесчестить их⁈

Теперь я откровенно, наотмашь играл на публику.

И всем своим нутром я почувствовал, как этот многоликий зверь тяжело качнулся в мою сторону. Морок развеивался. Те самые люди в зале, которые еще минуту назад поддались гипнозу адвоката, которые сами не поняли, как обманулись и начали испытывать брезгливость к истерзанной Агриппине, вдруг словно очнулись. Я ударил по их инстинктам. И сейчас они вновь получали те мощные, яростные и понятные эмоции жажды справедливости и страха за собственных детей, с которыми они изначально сюда пришли.

— Прохор… так, кажется, вас зовут? — Плевако грузно, но с неожиданной грацией поднялся со своего места. Он плавно поднял руку, и ропот в зале, если не стих мгновенно, то заметно пошел на убыль. Люди сами, добровольно предоставляли возможность его зычному, великолепно поставленному голосу вновь стучаться в их сердца и головы.

— Вы, конечно, молодой человек, Прохор. И, возможно, в силу юных лет не до конца все