Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Собравшиеся генералы и полковники хмуро молчали, отводя взгляды. Еще недавно многие в штабе полагали, что слишком быстро отступать нет никакого смысла, размышляя старыми европейскими шаблонами: мол, чья армия занимает столицу противника, тот и диктует условия мира.

Корсиканец Бонапарт ломал все привычные правила войны. Он не просто шел вперед — он резал коммуникации, пытался расчленить русские армии и уничтожить их поодиночке. И нужно было готовиться именно к этому всем, а не только Барклаю де Толли, которого в отступлении обвиняют, а он… кует будущую победу.

— Мои каза… ик… справно в дозоры ходят, — Платов подумал, что шпилька о недостаточной разведке была в его адрес.

— Матвей Иванович… — протяжно сказал Багратион.

Интонация и тон были такими, что, мол… «да кто же вас дергает? спите дальше». На самом же деле, именно казаки Платова позволили Багратиону без потерь зайти в Бобруйск, спокойно определить в городскую крепость больных и раненных. Платов водил французов за нос, особенно выбирал польских улан и бил их. Словно были счеты именно к ним.

Он выиграл время, которое было использовано для перегруппировки. Не все получилось, но хоть бы чуть подсобрали армию.

— Ваше сиятельство, — наконец нарушил тяжелую тишину генерал-майор Сен-При, начальник штаба армии. Он склонился над картой, водя над ней тонким пальцем с перстнем. — Разъезды ахтырских гусар час назад доставили точную диспозицию. Даву форсированным маршем рвется к Могилеву, чтобы отрезать нам путь на соединение с Барклаем-де-Толли. Но главная беда не там. У нас на плечах висит кавалерия Латур-Мобура. Жером Бонапарт пустил на нас польских уланов и кирасир. Они дышат в затылок нашему арьергарду на минском тракте.

Багратион тяжело оперся кулаками о стол. Его денщик тут же поднес канделябр с шестью свечами, освещая карту.

— Если кавалерия Латур-Мобура догонит наши обозы при выходе из крепости, из города — будет резня. Они сомнут арьергард Раевского, изрубят пехоту на марше и посеют панику, — процедил князь. — Нам нужно выиграть время. Любой ценой оторваться от преследования. Нынче же дайте приказ на выдвижение, но все равно мы не успеваем.

— По тракту всё предельно ясно, Петр Иванович, — подал голос дежурный генерал, указывая на извилистую линию, нарисованную тушью на карте. — За версту от развилки тракт сужается, переходя в лесное дефиле. Справа — непролазный заболоченный лес, слева — глубокий овраг. Кавалерии там не развернуться, пойдут колонной. Нам нужно дать им там бой. Задержать французов хотя бы на два, максимум на три часа. Этого времени хватит, чтобы основные силы благополучно прошли переправу и свернули на проселки.

Багратион выпрямился. В его глазах мелькнула боль. Он, суворовский ученик, до беспамятства любил своих солдат и ненавидел бессмысленные жертвы.

«Увидел? Бей!» — так раньше действовал Багратион, бывший долго главным офицером суворовского авангарда.

Эта война с отступлением… Терялся князь, такому он не учился, не имел опыта бегать от врага. Ну если только не считать того героического отступления в Швейцарии, после Суворовского Альпийского перехода. Но там другое…

— Вы предлагаете мне оставить там заслон? Оставить людей на верную гибель под саблями Мюрата и Латур-Мобура? Кого прикажете бросить на убой? Целый батальон егерей? Там не так узко, чтобы засаду поставить, — Багратион впялил строгий, жесткий взгляд в дежурного генерала. — Нужен полк, при поддержке кавалерии. Таких полков у меня нет…

— Господин командующий, есть немало «свободных отрядов», из тех, кого нашли отставшими. Вот… там до полка будет и боле, — сказал Раевский.

— Я не стану жертвовать полком ради обозов! Но тут не менее полка должно стать. И лучше усиленного артиллерией. Пушек не дам! — говорил Багратион и явно его слова несколько звучали противоречиво.

В стороне облегченно выдохнул дежурный генерал

— Никак нет, ваше сиятельство. Целый полк там и не нужен. Главное, чтобы неприятель думал, что тут еще находится арьергард наших войск, — возразил Сен-При, глаза которого лихорадочно блестели от придуманной тактической комбинации.

— Они погибнут! — Багратион скептически поднял бровь. — Впрочем, все в помыслах Божьих.

— Ваше сиятельство, — негромко произнес сидевший в тени полковник военной полиции. — На гауптвахте сейчас сидит капитан Журавлевич. Пехотинец. Вы изволили подписать приказ о его разжаловании в рядовые за ту дуэль с уланом из-за карточного долга.

— Журавлевич… — Багратион потер подбородок. — Тот, что с роскошными бакенбардами? Бретер, но рубился в бою у местечка Мир отчаянно. Под Аустерлицем он роту в штыковую водил. Отчаянный.

— Именно он, князь. Для него это единственный шанс смыть позор кровью и вернуть эполеты. Он пойдет в ад и поведет за собой кого угодно. Прикажете поднять его с гауптвахты?

Багратион посмотрел на мерцающее пламя свечи, затем перевел тяжелый взгляд на карту, на ту самую узкую горловину, которая к утру должна будет пропитаться пороховой гарью и кровью.

— Поднимайте. Верните ему шпагу. Дайте две пушки, пусть, три, еще двойной боекомплект картечи и «свободных». Пусть выступают, с рассветом должны занять позицию. И да поможет им Бог. Ну и крепость так просто не сдавать. Но там своя история.

Все перекрестились.

От автора:.

Она врач. Очнулась в XIX веке. Местная медицина опаснее болезни, но умирать она не собирается. История про разум, упрямство и желание жить.

https://author.today/reader/551606

Глава 21

Бобруйск.

16 июля 1812 года.

Утро выдалось не просто зябким — оно вцепилось в кожу ледяными зубами, стоило лишь высунуть нос из-под импровизированного одеяла. Плотная шерстяная ткань исправно хранила тепло, но главным генератором уюта служило, конечно, прижавшееся ко мне женское тело. Покидать это укрытие не хотелось от слова «совсем». Куда приятнее было бы плюнуть на войну, обнять Аглаю покрепче и провалиться в сон, пока где-то там, за горизонтом, маршируют армии.

Вот только гул просыпающегося лагеря, лязг котелков и чье-то сиплое покашливание не оставляли шансов на отдых. Ну и нужда… До ветру сходить нужно. Даром что ли такой великолепный полевой туалет мастерили?

— Спи, можешь еще поспать, — шепнул я «сестренке», морщась и пытаясь аккуратно вытянуть левую руку из-под ее головы. Как и ожидалось, рука затекла насмерть. Я ее почти не чувствовал — эдакое чужое березовое полено, пришитое к плечу.

Тут же ощутил, словно бы множество маленьких иголок всадили в руку.

— Без тебя холодно, братец, — сонно пробормотала она, кутаясь в шерсть.

— Ничего, я мигом. Вот сейчас сбегаю к французам, потолкую с ними по-мужски. Попрошу, чтобы не беспокоили нас еще несколько часов и дали пару дней хорошенько выспаться. Надо и