Одиночество смелых - Роберто Савьяно

внутри. Все ставни закрыты, свет в помещение проникает только из выбитой двери. Один за другим все отряды сообщают, что они внутри.

В доме скотовода Коллетти тишина. Сразу за прихожей – кухня, обставленная старой деревянной мебелью. С ручек настенных шкафчиков свисают колбасы и связка красных, как огонь, перчиков. На доске в центре стола со вчерашнего вечера лежит кусок хлеба. Карабинеры только начали обыскивать дом, как из западного крыла доносится крик:

– Сюда! Сюда!

Паскали бросается на голос, доносящийся из спальни. Мужчина лет шестидесяти с седыми растрепанными волосами растерянно озирается по сторонам. Он сидит на кровати в помятой одежде. И как будто не понимает, что происходит.

– А вы… – шамкает он сонным голосом, – а вы кто такие?

Паскали несколько секунд пристально смотрит на него.

– Греко Микеле?

– Кто? – спрашивает мужчина с полуприкрытыми глазами.

– Греко Микеле? Вы Греко Микеле?

– Я? – Он трет глаза.

– Документы, пожалуйста. И не прячьте руки. Вы вооружены?

– Я? – повторяет старик как слабоумный.

– Обыщите его, – командует капитан.

Двое карабинеров подходят к кровати, хватают мужчину за руки, обыскивают его.

– Ничего, – говорит один, – все чисто.

– Все чисто, – повторяет старик. – Вы оружие искали? Я не…

– Как вас зовут? У вас есть документы? – спрашивает Паскали, подходя поближе.

– Ди Фреско Джузеппе меня зовут.

– Ди Фреско?

– Ди Фреско Джузеппе.

– Документы у вас при себе, синьор Ди Фреско?

– Конечно, – отвечает старик и показывает на покосившуюся тумбочку с другой стороны кровати: – Достать?

– Мы сами достанем.

Один из карабинеров открывает тумбочку. Внутри полблока сигарет, Библия, несколько золотых украшений и образов. В глубине ящика черная барсетка. В ней удостоверение личности и несколько мятых банкнот. Карабинер берет документ, открывает его и протягивает капитану.

– Ди Фреско Джузеппе, – шепчет Паскали.

– Точно так.

– Синьор Ди Фреско, прошу вас проследовать с нами в отделение.

– Я?

– Вы.

– Но я… вот так вот… Не понимаю. – Старик оглядывается, ищет поддержки во взглядах карабинеров, но не находит. – Почему я должен идти с вами в отделение? Я человек честный…

– Прошу вас проследовать за нами, – повторяет Паскали.

– Мне с собой что-нибудь взять? Лекарства? Или так идти?

Он слишком много раз видел это лицо, чтобы обмануться. Серджо Паскали сидит в маленькой допросной напротив человека, которого они только что доставили в отделение на корсо Калатафими в Палермо. Рядом с капитаном сидит комендант Джузеппе Де Грегорио.

– Повторите, пожалуйста, коменданту, как вас зовут?

– Ди Фреско Джузеппе. Вон в документе написано.

Мужчина показывает на удостоверение личности, открытое на столе перед ним. На фотографии у него бородка и чернющие усы.

– Ди Фреско Джузеппе, – повторяет Паскали с легкой улыбкой.

– Вам смешно?

– Нет, – отвечает комендант, – нам совершенно не смешно.

– И мне тоже. Вы меня с постели подняли. Вообще ничего смешного.

– Мне ваше лицо хорошо знакомо, – говорит Паскали. – Странно, правда? Вы и в самом деле думаете, что…

– Ну да, мне это странно. С чего бы вам знать мое лицо? У меня проблем с органами… никогда не было.

– Но сегодня они могут возникнуть.

Старик, прищурившись, смотрит сначала на капитана, потом на коменданта:

– В каком смысле?

– В том смысле, что вы выдаете себя за человека, который умер два года назад.

– Я что, по-вашему, покойник?

– Это называется «фальсификация личности».

– Фальсификация личности, – с отвращением повторяет старик, будто у этих слов мерзкий вкус.

– И потом, синьор… Ди Фреско, – продолжает капитан, – могу я говорить с вами как мужчина с мужчиной?

Старик кивает.

– Должен сказать, – капитан бросает взгляд на коменданта, который притворяется, будто поглощен чтением каких-то бумаг, – меня удивляет, что человек, скажем так, вашего уровня отказывается от своего имени. И от своей семьи.

Взгляд старика меняется. Самую малость, едва заметно. Но меняется. Будто в голове его что-то щелкнуло. Паскали понимает, что попал в яблочко, что дернул за нужную веревочку. Ди Фреско молчит целую вечность. Паскали и Де Грегорио – тоже. Изучив свои ногти, старик просит:

– Я бы хотел поговорить только с вами, капитан.

– Почему? Синьор комендант…

– Только с вами. Если вы хотите, чтобы разговор состоялся.

Паскали поворачивается к Де Грегорио. Комендант кладет на колени бумаги, которые он якобы изучал с таким вниманием.

– Только я и вы, – повторяет старик.

Двое карабинеров пристально смотрят друг на друга. Шея Паскали словно окаменела, жилы вздулись, щеки пошли красными пятнами. В конце концов, этот тип безоружен. Нельзя бояться безоружного старика, как бы его ни звали, каким бы ни было его прошлое. Так что капитан отправляет в сточную канаву сознания этот страх, эту пошлую нерешительность. Но субординацию надо соблюдать, а комендант провинции выше его по званию.

– Такую просьбу нельзя…

– Я могу выйти. Если это поможет начать разговор, могу оставить вас наедине. Вы…

Сейчас комендант спросит Паскали, не против ли тот. Капитан быстро кивает, не давая начальнику закончить фразу. Де Грегорио встает, бросает последний взгляд на человека с седыми волосами в помятой одежде и выходит из комнаты. Старик тут же придвигает стул к столу, опирается на локти и вглядывается капитану Паскали в глаза.

– Капитан, капитан… – он постукивает пальцем по столу, – никто никогда не позволял себе так со мной разговаривать.

Паскали не отводит взгляда, молчит. Проходит еще вечность. Старик снова принимается стучать по столу и наконец решается:

– Хорошо. Вы сейчас прославитесь, потому что взяли «Папу».

Он разводит руками и повторяет по слогам последнее слово, дабы подчеркнуть его сакральность. Паскали продолжает пристально смотреть на него. Пару раз сглатывает.

– А теперь, капитан, давайте поедим, а то я с голоду помираю. – Расслабившись, старик откидывается на спинку стула. – Мне бы горячего бульончику. Можно?

Сердце у капитана Паскали отчаянно колотится.

Получилось. Он его взял. Мафиозная эра закончилась. «Папа» вышел из игры.

Но известно, что происходит, когда умирает папа.

И на этот раз смена власти произошла задолго до его смерти. Может быть, и сам дон Микеле это не вполне осознает.

33. Все мы сицилийцы

Палермо, 1986 год

– Он режим турбо запустил. Строчил как из пулемета, и все на диалекте. Председатель суда попросил его говорить по-итальянски, а он знаешь что ответил?

– Что?

– U 'nni sacciu. Sugnu zero r'italianu! E, comu mi fici matri natura, parru[69].

– Ха-ха-ха… Адвокаты, похоже, расстарались.

– А я тебе что говорю. Они чуть было не заявили о недействительности процесса. Попросили переводчика привести. Тогда председатель суда сам взялся переводить.

– Представляю.

Джованни смеется, но Пеппино Айяла знает, что это не его обычный смех. Он даже спрашивает себя, правильно ли поступает, так подробно рассказывая Фальконе о