Опустошение. Автобиография гитариста Lamb of God Марка Мортона - Марк Мортон

я расслабился. Я болтал с ней и отправлял десятки текстовых сообщений членам семьи и друзьям, сообщая что время настало. Малышка вот-вот должна родиться! Наступила ночь, и я уснул на стуле возле койки жены.

Меня резко разбудила какая-то суматоха в палате. Аппараты пикали. У медсестер был обеспокоенный вид. Я не знал, сколько я проспал и что происходит. Мне сказали, что возникла проблема, но не стали ничего объяснять. Однако сообщили, что частота сердцебиения малышки стала очень высокой. Жена выглядела неважно. Она была вялой и сбитой с толку. Температура у нее была гораздо выше 37 градусов.

Ее отвезли в хирургическую реанимацию, где сделали кесарево сечение. Я поспешил в комнату подготовки, где обработал руки и надел больничный халат и маску, прежде чем меня впустили в операционную. Операция уже шла полным ходом. Через пару минут я услышал плач своей дочери и почувствовал облегчение. Она родилась. Она была живой. Я слышал ее. Все должно быть хорошо.

Но я не видел радости на лицах сотрудников больницы. Оперативно перерезали пуповину, и малышку отнесли к столику, где быстро помыли. Я видел, как она лежит на пеленальном столике, дергая ножками. Сама она была голубого цвета. Я все еще слышал, как она сдавленно плачет, делая короткие паузы.

– Все нормально? – нервно спросил я. Никто мне не ответил. Я подождал, казалось, вечность, но, видимо, времени прошло совсем немного. – Скажите мне, что происходит! Она в порядке?

Старшая медсестра говорила сдержанным профессиональным тоном, и я сразу же понял, что не все в порядке.

– Мистер Мортон, у вашей дочери очень низкий уровень кислорода, – объяснила она мне. – У нее высокая температура и слишком ускоренное сердцебиение. У супруги тоже высокая температура. Мы пытаемся стабилизировать их состояние, чтобы как можно быстрее понять, что происходит.

Медсестра отвернулась к столику, где лежала Мэдалин, все еще двигаясь, по-прежнему голубого цвета, и плакала. Вскоре после этого малышку отвезли в отделение реанимации для новорожденных для дальнейших анализов и исследований. Старшая медсестра сказала, что мне сообщат, как только полностью будет понятна ситуация. Больше мне ничего не сказали. Я чувствовал себя совершенно беспомощным.

Жену после кесарева сечения отвезли в послеоперационную палату. Она все еще была под сильным наркозом. Мимо проходила медсестра, остановилась и сказала мне, что у малышки берут анализы. Сестра убедила меня, что ребенок под присмотром, и, если нам что-то понадобится, мы должны сообщить. Нас с женой оставили одних в палате. Мы ждали два часа. Никаких новостей. Тишина. Вообще ничего.

Постепенно жена стала приходить в себя, когда начал отходить наркоз.

– Что происходит? – захлебываясь от рыданий, спросила она. – Где она? Почему нам ничего не говорят?

Я сидел молча, уставившись в пол. Меня переполняли ярость, страх и адреналин. Но ничего сказать или сделать я не мог. Я сам был в ужасе.

Прошла, наверное, целая вечность, и вошел другой врач. Представился главврачом отделения реанимации для новорожденных. Он объяснил мне, что во время родов у жены и малышки обнаружили инфекцию, происхождение которой до конца не понятно. Им потребовалось некоторое время, чтобы разобраться. И теперь, когда они знали, мне сообщили, что малышку доставят вертолетом в Медицинский центр Университета Вирджинии в Шарлоттсвилле, который находится в 100 километрах. Он сказал, что оборудование там лучше, и за ней будет надлежащий уход.

Я стоял на тротуаре возле реанимации, когда мою малышку закатывали в машину скорой помощи, которая отвезет ее к вертолету. Когда носилки подняли в машину и закрыли заднюю дверь скорой помощи, я побежал к своей «Тойоте 4 Раннер».

Я мчал из Ричмонда в Шарлоттсвилль по шоссе I-64 так быстро, как только мог, маневрируя мимо машин. Со стороны мне казалось, будто это происходит не со мной, а я смотрю фильм. Заезжая на парковку больницы, я увидел, как на крышу здания садится вертолет. Я их обогнал!

– Твою мать! Надо было ее самому везти! – сказал я громко в пустоту.

Меня встретил внимательный персонал реанимационного отделения для новорожденных. Они меня ждали. Меня проводили в отдельную комнату в конце длинного коридора. Там было тихо, она была отделена от шума больничной суеты. Когда я сел и пытался собраться с мыслями, вошла врач и представилась. Выглядела она поразительно молодо: может быть, ей было тридцать с небольшим, но, скорее всего, лет 27–28. Она была изящной и миниатюрной, не выше 150 см, отчего выглядела еще моложе. Она была в летном комбинезоне.

– Мистер Мортон, меня зовут доктор Валлас, – сказала она, крепко пожав мне руку. – Я врач воздушной транспортировки. Мне очень жаль, что мы вынуждены знакомиться при таких обстоятельствах, – она говорила спокойно. Глаза ее были добрые и полные сочувствия.

– Вы можете мне сказать, что происходит? Я до сих пор даже не знаю, что не так с моей малышкой.

– Мистер Мортон, ваша дочь и жена сильно заболели во время родов. Они заразились инфекцией, которая поразила их обеих, – объяснила она. – Мы точно не знаем, почему и как это произошло. Жизнь вашей супруги тоже была в опасности, но иммунитет помог ей побороть инфекцию. А малышка оказалась более уязвимой.

Я силился осознать, что она мне говорит. Я понимал. Только не хотелось в это верить. Врач продолжила:

– Все, что я могу вам сказать на данный момент – сейчас состояние вашей дочери стабильное. Уровень кислорода в крови опустился до крайне низкого. Во время полета у нее дважды остановилось сердце, но мы смогли вернуть ее к жизни. Теперь она подключена к аппаратам, которые корректируют уровень кислорода. Я не могу рассуждать, насколько сильно отсутствие кислорода повредило ей мозг, но все же подозреваю, что проблемы будут. Дальше уже надо будет наблюдаться. Это долгий процесс.

Доктор Валлас сообщила, что мне готовят палату, где я смогу переночевать. Затем она отвела меня в огромную палату реанимации для новорожденных, где находилась Мэдалин. Я подошел к ней и увидел, как она спит. Ее маленькая платформа располагалась перед широким стеклянным окном с видом на возвышающиеся горы Шенандоа. Кожа была теперь совсем другого цвета. Румяный оттенок исчез. Ее кожа выглядела как моя. Из шеи и ручек торчало несколько трубочек. Я наблюдал, как поднимается и опускается ее грудь, когда она дышала. Мой ребенок был жив.

Медсестра отвела меня в комнату. Я закрыл дверь и упал на кровать. Лежал и смотрел в потолок, а разум переваривал события за день. Я отправил текстовые сообщения всем друзьям, которые просили прислать фотографии и детали, надеясь отпраздновать рождение Мэдалин. Я перекатился, уткнулся лицом в подушку и заплакал.