Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

в нем (Онегине) не страсть мучительную, не едкую и деятельную досаду, а скуку, наружное бесстрастие, свойственное русской холодности (мы не говорим — русской лени)…» 3 В применении к Тентетникову это гласило бы так: ничтожный опыт жизни поселил в нем не страсть мучительную, не едкую и деятельную досаду (как это было у Чацкого), а скуку, апатию, бесстрастие (и не только наружное), свойственное русской холодности и русской лени…

Тентетников — это род Онегина, перенесенного в 40-е годы, и нам думается, что Гоголь, создавая образы Тентетникова и Уленьки, невольно обращался мыслью к Онегину и Татьяне…

Всего менее точек соприкосновения у Тентетникова с Печориным. У доброго Андрея Ивановича нет ни кипучих страстей, ни сатанинской гордости Печорина, — тем паче нет той силы характера, которою так ярко отличается лермонтовский «герой безвременья». Но если мы (в гл. V) могли, при всех индивидуальных отличиях между Онегиным и Печориным, занести их, следуя Белинскому, в одну группу, могли их сблизить — как представителей одного и того же общественно-психологического типа, то не будет натяжкою и сближение, в том же смысле, Тентетникова с Печориным. По-своему, Тентетников такой же лишний человек, как и Печорин, так же неуживчив, как и он, такой же, только совсем пассивный, отщепенец от среды. Правда, он не «чувствует в себе силы необъятные» и не кипит страстями, как Печорин, а стынет, как Онегин; не прожигает жизни в приключениях, романах, путешествиях, дуэлях и т. д., а сиднем сидит дома в халате, как Обломов, — но психологическая суть отщепенства, неудовлетворенного честолюбия и нравственного одиночества остается как тут, так и там все та же.

Как человек 40-х годов, Тентетников ближе подходит к Рудину, которого он напоминает «холодностью» натуры, недостатком силы воли, слабою работоспособностью. Рудин также пишет или «обдумывает» большую статью, которую никогда не окончит… И, по-видимому, как у того, так и у другого, одною из причин неудачи литературных предприятий является неопределенность идей, расплывчатость миросозерцания, недостаток подготовки к умственному труду. К общей душевной апатии присоединяется здесь еще и вялость мысли, «умственная апатия», если можно так выразиться. Мало того, Тентетников, оказывается, владеет своего рода «музыкою красноречия», напоминающею речь Рудина. Об этом ничего не говорится в сохранившемся тексте второй части «Мертвых душ». Но в известной записке Арнольди, где подробно изложено содержание сожженных глав, читанных самим Гоголем в Калуге у Смирновых, находим, между прочим, следующее:

Благодаря посредничеству Чичикова, Тентетников примиряется с генералом Бетрищевым и приезжает к нему. На вопрос генерала о сочинении Тентетникова последний распространяется (с целью выгородить Чичикова, совравшего, будто Тентетников пишет историю генералов) о том, что будто бы его задачею было — не писать обстоятельное сочинение о войне 12-го года с исторической точки зрения, а только очертить тот общий подъем духа, то патриотическое возбуждение и самопожертвование, которое охватило тогда все классы общества, и представить яркую картину этих «невидимых подвигов и высоких, но тайных жертв». «Тентетников (рассказывает Арнольди) говорил долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как брильянт чистейшей воды, повисла на оедых усах. Генерал был прекрасен; а Уленька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово, она, как музыкой, упивалась его речами; она любила его, гордилась им!.. Когда Тентетников кончил, водворилась тишина, все были взволнованы…» (Соч. Н. В. Гоголя, под ред. Н. С. Тихонравова, т. III, с. 558–559)1.

Точно сцена из «Рудина», и Тентетников обнаруживается тут как истый «человек 40-х годов» — с восторженною речью, от которой дружится голова восторженной барышни, с культом «всего высокого, прекрасного, благородного», и мы готовы уже сказать: вот в чем настоящее призвание этого человека — благородно мыслить, красноречиво говорить и благотворно влиять на всех, имеющих уши, чтобы слышать, — и это «дело» Тентетников мог бы делать не хуже самого Рудина.

Тентетников представляет собою разновидность «человека 40-х годов», характеризующуюся, в отличие от Рудина и других, тем, что на ней нет того особого отпечатка, какой налагала «школа» московских идеалистических кружков и еще тем, что слабость воли, бесхарактерность, «русская холодность» и бесстрастие доведены в нем до того предела, где человек — умный, образованный, молодой и, казалось бы, полный сил, к тому же не чуждый передовых идей и стремлений века — превращается в «увальня», «лежебока», «байбака».

Кроме Рудина, Тентетников заставляет нас вспомнить и о Лаврецком, или, лучше сказать, об одном эпизоде в его жизни, когда он — в деревне — почувствовал себя «на самом дне реки». Уединение, одиночество, отчужденность от окружающей среды, тишина кругом и в душе Лаврецкого, сонные мысли, дремотные воспоминания, убаюканные грезы, тихое погружение в душевную бездейственность — разве все это не та же «обломовщина», хотя и кратковременная, не тот же, в сущности, «журнал дня» Тентетникова, не тот же сон души, от которого пробудил Лаврецкого неугомонный и шумный Михалевич, обозвавший, кстати, приятеля «байбаком», как определяет Тентетникова Гоголь?

Лаврецкий не превратился в «байбака», не сделался ни Тентетниковым, ни Обломовым, но, читая великолепные страницы, изображаюпще деревенскую жизнь Лаврецкого, мы невольно думаем: как, однако, приятно русскому человеку очутиться «на самом дне реки», как манит его тихий сон души среди медлительной жизни, лениво протекающей вдали от шума и суеты, никуда не спешащей и как бы застывшей в вековых формах, являющих ложный вид неподвижности и крепости…

3

Весь ряд — Чацкий, Онегин, Печорин, Бельтов, Рудин, Лаврецкий — как было указано нами в своем месте, — характеризуется между прочим тем, что все они — «вечные странники» в прямом и переносном, психологическом смысле, вечно ищущие и не находящие «душевного пристанища», одинокие скитальцы в юдоли дореформенной русской жизни.

В Тентетникове, а за ним и в Обломове, примыкающих, в общественно-психологическом смысле, к тому же ряду типов и как бы завершающих его, эта черта впервые устраняется. На вопрос, в чем главное отличие Тентетникова и Обломова как типов общественно-психологических от предшествующих им образов того же порядка, — мы ответим так: они — не «странники», не «скитальцы», и их отщепенство, их душевное одиночество получило иное выражение — «покоя», физической и психической бездеятельности, застыло в неподвижности, притаилось и замерло в однообразии будней, в какой-то восточной косности.

Это отличие и эта особенность Тентетникова и Обломова как типов явились выражением особых мыслей, наблюдений и выводов их авторов, Гоголя и Гончарова, — здесь ярко обнаруживается основной их замысел, какого не было ни у Грибоедова, ни у