Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Дело в том, что эти поэты, создавая широкие типы, воплощавшие в себе известные моменты нашего общественного развития, преследовали задачу в тесном смысле психологическую: их интересовал, по преимуществу, внутренний мир героя, его характер, его настроение и т. д., а равно и психология отношений героя к среде. Гоголь, как позже Гончаров, кроме этой задачи, ставил себе и другую: нарисовать картину экономической отсталости России, показать, как плохо ведется у нас помещичье хозяйство, как неустроены крестьяне, как мало забот прилагают и какое неумение обнаруживают дворяне-помещики в том деле, к которому они призваны по самому положению своему. Это была задача, аналогичная той, какую впоследствии, в эпоху пореформенную, неоднократно выдвигала сатира Салтыкова и разрабатывал Терпигорев (С. Атава) в своих известных очерках «Оскудение»5.

Что касается собственно Гоголя, то у него постановка и разработка этой важной темы, по необходимости, оказались неудачными и ложно направленными. Ибо для правильной ее постановки и разработки требовалось прежде всего основательное и рациональное политическое образование, которого у Гоголя не было. Великий художник подошел к вопросу — как моралист, а не как политически образованный ум, который бы ясно сознавал, что корень зла — в крепостном праве и в общем закрепощении мысли и совести русских людей.

Я попрошу читателя припомнить здесь то, что было сказано в главе IX о натуре, складе ума и настроениях Гоголя. Там я указал на присущую великому поэту боязнь отрицания, на его отвращение к принципиальной критике, к партийным раздорам и спорам. Всего этого не выносила его неуравновешенная душа, его больная неврастеническая организация. Он жаждал внутреннего мира, успокоения, согласия и примирения партий, всяческого «порядка». Пуще всего боялся он, чтобы не проникли к нам западноевропейские отрицательные направления… Самая умеренная и осторожная критика основного строя жизни и установившихся порядков казалась ему зловещим предзнаменованием грядущей катастрофы, всеобщего разгрома и разложения жизни. Он пугался «страшных слов», даже таких, как слово «реформа»… Он хотел бы сохранить существующий строй в его основах и верил, что его можно облагородить силою моральной проповеди и религии. Художественное изображение отрицательных сторон жизни, в особенности же недостатков русского человека, казалось ему одним из могущественных средств благотворного воздействия на умы и сердца. Его творчество становилось в его глазах делом моралиста-проповедника, который, не трогая основ жизни, исправляет людей. Вторая часть «Мертвых душ» была ярким выражением этой фантастической идеи.

Оттуда, между прочим, и та мечта об идеальном учебном заведении, руководимом необыкновенным наставником, которая выразилась в известном эпизоде первой главы. Вернемся на минуту к этой мечте, — она в высокой степени характерна для Гоголя. В старшем классе, где преподавалась «наука жизни» и воспитывался характер «гражданина земли своей», Александр Петрович «возвещал, что доселе он требовал от учеников простого ума, теперь требует ума высшего, — не того ума, который умеет подтрунить над дураком и посмеяться, но у_м_е_ю_щ_е_г_о в_ы_н_е_с_т_ь в_с_я_к_о_е о_с_к_о_р_б_л_е_н_и_е, с_п_у_с_т_и_т_ь д_у_р_а_к_у и н_е р_а_з_д_р_а_ж_и_т_ь_с_я. Здесь-то стал он требовать того, что другие требуют от детей. Э_т_о-т_о и н_а_з_ы_в_а_л о_н в_ы_с_ш_е_ю с_т_е_п_е_н_ь_ю у_м_а. С_о_х_р_а_н_и_т_ь п_о_с_р_е_д_и к_а_к_и_х б_ы т_о н_и б_ы_л_о о_г_о_р_ч_е_н_и_й в_ы_с_о_к_и_й п_о_к_о_й, в к_о_т_о_р_о_м в_е_ч_н_о д_о_л_ж_е_н п_р_е_б_ы_в_а_т_ь ч_е_л_о_в_е_к, — в_о_т ч_т_о н_а_з_ы_в_а_л о_н у_м_о_м…» Можно подумать, что это школа философов, во главе которой стоит своего рода Спиноза, только не европейский, а азиатский и в ней воспитываются будущие индийские мудрецы, а не будущие российские — да еще дореформенные — чиновники и помещики…

Сам ощущая потребность — почти органическую — в «душевном покое», в мире и, вместе, в подъеме строя мыслей, чувств и страстей, достигаемом путем религиозной практики и моральных стремлений, Гоголь, при свойственном ему эгоцентризме сознания и субъективности творчества, вообразил, будто такую же потребность ощущают или должны ощутить и многие в России, в особенности опустившиеся помещики, как Тентетников, скучающие господа, как Платонов, распущенные и разорившиеся Хлобуевы и т. д., а всего более те «огорченные люди», которые так нескладно и с таким излишеством «негодуют» и без толку вопиют против «несправедливостей». И его больному уму рисовалась чудная картина: просвещенные, нравственно облагороженные, достигшие «высшего покоя» чиновники и помещики, не трогая «основ», не суетясь, не горячась, не вопия, не «огорчаясь» и, следовательно, не возбуждая ничьих подозрений, мирно, тихо, степенно делают «благое дело среди царюющего зла», устраивают быт крестьян, ведут образцовое хозяйство, улучшают нравы, благотворно влияют на взяточников и даже на проходимцев Чичиковых, морально действуют на всех поприщах и созидают материальное и нравственное благосостояние России, которой устои — рабовладельческие, бюрократические и авторитарные — остаются незыблемы…

В этом смысле — и только в этом — он и понимал свое знаменитое «вперед!» — «это чудное словцо, производящее такие чудеса над русским человеком», словцо, «которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов русский человек…» (Мертвые души, ч. II, гл. I).

Второю частью «Мертвых душ» и предположенною третьею Гоголь и думал «крикнуть» это магическое слово «душе русского человека» «живым пробуждающим голосом» (там же).

Итак, вот каков был замысел художника, и вот постановка вопроса. Перед художником стояла проблема материального и духовного прогресса России. Он понимал эту проблему неправильно, ставил вопрос нерационально, и его «вперед!», как он понимал это «магическое слово», в наших глазах либо значит «назад», либо, в лучшем случае, ровно ничего не значит… Но это не отнимает у Гоголя заслуги самой постановки вопроса. И раз этот вопрос был поставлен и на нем сосредоточились интересы художника, — личность и психология героя, олицетворяющего известный момент в нашем общественном развитии, должны были получить, в свою очередь, новую постановку и новое освещение. Поэт подходил к герою уже не с прежним вопросом, как и почему ты страдаешь и «душою скитаешься», а с новым вопросом: почему ты ничего не делаешь, не работаешь, не содействуешь, по мере сил и возможности, материальному и духовному прогрессу страны? В самом вопросе уже заключалось обвинение, которое и выразилось в изображении «ничегонеделания» героя, в создании типа образованного и благородно мыслящего лежебока. Более или менее интересные герои, олицетворявшие известный момент умственного развития нашего общества, превращались, словно по мановению волшебного жезла, в вялых и скучных Тентетниковых и Обломовых. К «бедности да бедности», изображенной в первой части поэмы, к беспросветной темноте мира Чичиковых присоединилась теперь картина духовного обнищания и упадка образованного общества, той новой Руси, которая, казалось, так далеко ушла от мира Чичиковых…

Благодаря исключительной художественной