Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

В Париже периода Реставрации г-жа Свечина нашла то, что она в Санкт-Петербурге видела лишь мельком, общаясь с теми, кто бежал от революции. Они рассказали ей и заставили почувствовать, как прекрасна когда-то была Франция, верная своему Богу и королю. Они дали ей возможность оценить всю прелесть высшего общества, образованного, изысканного, наделенного в высшей степени вкусом к искусству и литературе. Раньше об этих прелестях г-жа Свечина могла только догадываться, потому что, несмотря на тот радушный прием, какой Россия им оказала, эмигранты никогда не чувствовали себя там дома – мы никогда не чувствуем себя дома вдали от родины. Итак, отныне эта родина была возвращена своему королю, так же как и своему Богу. В ней царил мир, и можно было ожидать наступления эпохи процветания. Люди жили счастливо, и счастье это было похоже на воскрешение. Снова открылись салоны старой знати, и те, кто посещал их, находили очарование тем более сильным, чем дольше они были лишены его[610].

Свечину окружал цвет французской культуры: Шатобриан и мадам де Сталь, Бональд и П. де Барант, А.-Ф. Вильмен и виконт М. де Монморанси, Жюли Рекамье и графиня К. Э. Ж. де Ремюза. Несмотря на пленившую ее обстановку великосветского общества Парижа и дружеский прием, Свечина, прожив во Франции год, возвращается в Россию, но очень скоро, уже в 1818 году, окончательно покидает родину и едет во Францию уже для постоянного проживания. Удивляет не столько органичное вхождение Свечиной во французскую культуру, сколько ее желание не порывать при этом отношения с Россией и не считать себя эмигранткой. Самое простое объяснение, которое как бы напрашивается само собой, – материальная зависимость от принадлежащих ей саратовской и нижегородской деревень, приносящих 36 тысяч франков годового дохода и позволяющих ей вести безбедную жизнь во Франции[611].

Даже если это было единственной причиной, по которой Свечина продолжала ощущать себя русской подданной, она не может до конца объяснить те формы, которые принимал ее русский патриотизм. Пользуясь высоким покровительством министра иностранных дел К. В. Нессельроде, она вполне могла оставаться во Франции и не декларируя, по крайней мере в частной переписке, свои верноподданнические чувства. Материальной зависимостью можно было бы объяснить нежелание Свечиной принять у себя в 1831 году Н. И. Тургенева, приговоренного на родине к смертной казни, или прекращение в том же году подписки на журнал Avenir, публикующий антирусские статьи в связи с польскими событиями 1830–1831 годов, и даже осуждение польских повстанцев и восхваление усмирившего их Николая I. Но при этом никто не ждал от нее политических заявлений, предвосхищавших идеологические принципы Николаевской эпохи. Между тем подавление восстания на Сенатской площади пробудило в Свечиной, по ее собственным словам, «всю силу патриотизма»[612].

В письме к Нессельроде она писала: «Даже в 1812 г. я не чувствовала так живо всю ту силу, которая связывает нас с нашей страной»[613].

Осуждая восстание декабристов, она осуждала не людей, а движущие ими «либеральные идеи», заимствованные на Западе: «Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что в идеях больше силы, чем в людях»[614].

Декабристам не хватало, по мнению Свечиной, опоры в национальной почве:

Самое печальное в том, что отсутствуют национальные принципы. Большая часть людей, более просвещенных, чем другие, пила из отравленных источников.

Свечина видела в этом беду целого поколения:

Чего не хватало славному царствованию императора Александра, так это учебных заведений на прочной, широкой, мудрой и национальной основе[615].

Любопытно, что Свечина, сама воспитанная на европейской культуре, принявшая католицизм, ратует за национальное воспитание и упрекает покойного императора за пренебрежение им. В этом можно увидеть предвосхищение николаевской идеологии, но более вероятным будет согласиться с Руэ де Журнелем, связавшим эти слова с идеями Местра[616].

Как и Местр, Свечина полагала, что восприятие Россией западных идей вне лона католической церкви чревато теми же потрясениями, какие пережила Франция во время революции. Однако, в отличие от Местра, Свечина не склонна пропагандировать католицизм и, по-видимому, не связывала будущее России с изменением государственной религии. Доктринерство Местра, утверждавшего, что Россия стоит перед выбором: или новая пугачевщина еще большего масштаба, так как во главе будет Пугачев с университетским образованием, или переход в католицизм, Свечиной было не свойственно. Отношение политики и религии представлялось ей в 1830-х годах более сложным, чем двадцать лет назад Местру. Для Александровской эпохи вообще характерно представление, что политика, основанная на религии, способна изменить мир. Вопрос заключался лишь в том, какой должна быть религия: католической, как считал Местр, православной, как считал А. С. Стурдза, или мистической, не знающей религиозных перегородок, как это представлялось самому Александру I в эпоху Священного союза.

Религиозное возрождение, о котором много говорилось и писалось в посленаполеоновской Европе, очень скоро обернулось очередной утопией. В результате была поставлена под сомнение возможность религиозного просвещения сверху. Об этом речь шла в переписке Свечиной с отцом Розавеном. Свечина послала ему в Рим экземпляр книги Ф. Р. де Ламенне «О религии в ее отношениях к гражданскому и политическому порядку»[617], где как раз речь шла о необходимости правительства издавать законы, основанные на христианской религии. Искушенный в этих вопросах иезуит Розавен ответил Свечиной в том духе, что законы, издаваемые правительством, должны соответствовать народному умонастроению и, если народ не религиозен, христианские законы для него бессмысленны:

Вы упрекаете правительство, – сказал бы я автору, – в принятии недостаточно христианских законов; но разве правительство не могло ответить: «Дайте мне для управления христианский народ, и я дам ему законы, которые будут столь же совершенны, как и Евангелие?» Может ли правительство быть в оппозиции народным массам, которыми оно должно управлять?[618]

Собственные наблюдения Свечиной над политической жизнью современной ей Франции полностью подтверждали слова Розавена. По ее мнению, французы —

это народ более, чем какой-либо другой, одержим духом противоречия: ему нужно суровое и сверкающее ярмо, которое восхищает и угнетает его; иначе он будет презирать тех, кто им управляет, и будет препятствовать всем побуждениям, которые они хотели бы ему придать. Одно лишь предположение, что тенденции правительства благоприятны для религии, превращает его в мишень для нападок[619].

Поэтому правление, основанное на христианских законах, скорее может повредить самой религии, чем изменить нравы людей. Столь же гибельным, по мнению Свечиной, является и представительное правление: «Когда народ становится королем, – говорил Ривароль, – чернь становится королевой»[620].

Демократия парализует власть: «При представительном режиме, если это не просто видимость, воля самого кардинала Ришелье в конечном итоге разобьется о выражение