Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Беспомощность, непостоянство – разве они лежали в основе слишком человеческой надежды на встречу; то, что я искала, – разве это была надежда, столько раз оправданная и истинно вкушенная в Боге при ее осуществлении? Нет, моя дорогая, я не только не отказываюсь от высокого блаженства, но освящаю его со святой благодарностью; я не собираюсь уничтожать интересы, с которыми связана некая хрупкость, я стремлюсь собрать их воедино, спасти все разбросанные обломки; я хочу возродить в своем сердце все, что там умерло, чтобы предложить Господу за все, что я любила или знала, больше живых молитв или больше приятных искуплений, чтобы поддерживать большее воздействие на души других и реагировать на свою.

Готовая в случае, когда на то будет Божья воля, «все бросить и все потерять»[632], Свечина до тех пор видит свою миссию в собирании духовных сил.

В то время во Франции было несколько путей распространения католических идей. Примерами двух крайних полюсов могут служить: общественная борьба за утверждение католицизма как политической силы и уход от мира в монашеские ордена. Первый путь был характерен для редакции журнала Avenir, во главе которой стояли Ф. Р. Ламенне и его молодые последователи А. Лакордер и Ш. де Монталамбер. Их обоих, как известно, связывала тесная дружба со Свечиной, несмотря на серьезные различия в политических взглядах. Проповедуемые ими идеи католического либерализма, ненависть к николаевской России, сочувствие польским повстанцам – все это отступало на задний план перед их готовностью защищать католическую церковь. Если Свечину что и смущало, так это не их политические взгляды, а «их резкая позиция, которая слишком быстро наживала им врагов»[633]. Позже Лакордер вспоминал: «Ее советы поддерживали меня в неудачах и радостях»[634].

Второй путь – уход в монастырь – был характерен для некоторых соотечественников Свечиной. Ее племянник И. С. Гагарин в 1842 году принял католицизм, а 1843 году вступил в орден иезуитов, предпочтя религию блестящей карьере дипломата. Влияние Свечиной на Гагарина, по его собственному признанию, было огромно. Однако прав ее биограф и друг Фаллу, утверждавший:

Часто спрашивали, какую роль сыграла г-жа Свечина в этих двух серьезных решениях своего юного друга; я полагаю, что могу с полным знанием дела дать ответ в двух словах: своим салоном, всей своей жизнью – весьма значительную; личным вмешательством, прямым способствованием – никакой[635].

Фаллу очень точно передал характер воздействия Свечиной на окружающих людей. Она никогда не прибегала к прямому внушению или открытому убеждению. Она одобряла все, что шло на пользу католицизма, понимая, что никаких общих путей и готовых рецептов здесь быть не может. Ее собственный религиозный путь – это прежде всего путь культуры, путь, лишенный крайних проявлений и примиряющий в себе различные проявления духовной жизни. Не связывая себя ни с какими партиями и орденами, она не только сохранила свободу собственного религиозного выбора, но и смогла объединить вокруг себя различные течения современного ей французского католицизма. Ее парижский салон соединял в себе традиции салонной культуры XVIII века и современные религиозные течения. Она не мыслила религии вне культуры, и в то же время присущая ей высокая культура была одухотворена богатством ее религиозного опыта. Свечина никогда не претендовала на роль духовного наставника или интеллектуального лидера. Свою роль она видела скорее в примирении различных крайностей, исходя из понимания католической веры как прежде всего универсальной. По словам И. С. Гагарина,

она была вне того, что называют духом партий. <…> Она хорошо знала, что только католическая вера могла дать истину в ее целостности, ту истину, которая одновременно есть жизнь и путь, но она также знала, что фрагменты, обрывки, отражения истины встречаются повсюду[636].

Католицизм Свечиной был чужд прозелитизма. Общехристианские ценности для нее всегда преобладали над узкоконфессиональными, подлинно христианские отношения между людьми казались ей важнее внешнего усиления церкви:

Я хотела бы для религии того же, что экономисты требуют для торговли: чтобы события происходили сами по себе (laissât faire), без слишком сильного вмешательства извне[637].

Воспитанная в традициях великосветской культуры, она не только не считала нужным отказываться от них во имя церковной аскезы, но, напротив, использовала язык этой культуры для выражения религиозных идей. Дух христианской религии, требующий строгого отношения к себе и снисходительного к другим, был для Свечиной важнее буквы: «Я люблю знамя, но не ливрею».

Светская культура с ее стремлением избегать крайностей и ограничениями, накладываемыми на выражение сильных чувств, использовалась Свечиной как противоядие от доведенных до абсурда религиозных идеалов. Крайностям она противопоставляла не противоположные крайности, а самое сердцевину (суть), искаженную преувеличениями идеи:

Нужно быть верующим, чтобы бороться с суевериями, либералом, чтобы бороться с распущенностью, и глубоко религиозным человеком, чтобы осуждать фанатизм и выступать за толерантность.

Свечина создавала вокруг себя религиозно-культурное пространство, позволяющее ей вести уединенный образ жизни, заниматься благотворительностью и быть окруженной людьми. Распорядок в ее особняке на улице Сен-Доминик был организован соответствующим образом. Необходимое для «воспарения духа» (élévation de caractère) уединенное пространство делилось между кабинетом, где она продолжала заниматься систематическим чтением и писала свои афоризмы и трактаты, и домашней церковью, где, по словам И. С. Гагарина, «наш Господь всегда пребывал в святом причастии»[638]. Мансарда ее принимала бедняков, нуждающихся в помощи, и, наконец, гостиная была местом встреч людей различных возрастов и идейных убеждений, но объединенных общностью религиозного чувства. При этом ни идейные расхождения, ни даже общие религиозные устремления не имели в гостиной Свечиной решающего характера. Преобладала сама атмосфера рафинированной светской культуры, проявляющаяся прежде всего в искусстве ведения общего разговора. Именно этот разговор покорил молодого Гагарина, впервые переступившего порог гостиной в начале 1838 года:

Я слушал разговоры мужчин, женщин, молодежи, стариков; говорили о новой книге, о последнем заседании в палате, о красноречии; о тысяче событий, которые служат пищей для ежевечернего разговора, и я вскоре заметил, что эти люди, столь непохожие друг на друга, обсуждая столь разнообразные темы, все или почти все возвышались под действием единого учения. Среди всего этого многообразия оценок было много общепризнанных моментов; и различные суждения, которые я слышал, находились в согласии с пунктами учения, принятыми всеми. Во всех этих умах было много свободы, но ничего похожего на анархию, хаос. Чувствовалось незримое присутствие общего для всех учения, уважаемого всеми в его самых отдаленных следствиях. Это открытие повергло меня в сильнейшее изумление. До этого я