Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину - Илья Геннадиевич Венявкин

Канашников. «Подсознательный конфликт есть сейчас практически у каждого. Я хочу, чтобы вы осознали его природу, — объясняет Петру врач. — Понимаете ли, мир, который находится вокруг нас, отражается в нашем сознании и становится объектом ума. И когда в реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, то же самое происходит и в психике. При этом в замкнутом объеме вашего „Я“ высвобождается чудовищное количество психической энергии. Это как маленький атомный взрыв. Но все дело в том, в какой канал эта энергия устремляется после взрыва». Другие пациенты в больнице тоже не способны принять новую социальную реальность и укрываются в своих вымышленных мирах. «Вы презираете те позы, которые время повелевает нам принять. И именно в этом причина вашей трагедии», — заключает Канашников. Виктор Пелевин почувствовал и обобщил опыт многих своих современников: растерянность перед лицом случившейся радикальной трансформации, желание найти новую смысловую опору и ощущение идейной пустоты.

Американский антрополог Клиффорд Гирц, изучавший, как азиатские общества освобождались от колониального управления, писал, насколько важными в ситуации политической революции оказываются идеи. Часто эти идеи с излишней поспешностью стремятся придать ясность чересчур сложным процессам, происходящим в обществе. «Образность языка идеологий и горячность, с какой, однажды принятые, они берутся под защиту, вызваны тем, что идеология пытается придать смысл непостижимым без нее социальным ситуациям, выстроить их так, чтобы внутри них стало возможно целесообразное действие». Постсоветская Россия тоже стала инкубатором для самых разных идеологий — часто радикальных.

Чем острее ощущалась их авторами пустота, тем более резкий и однозначный ответ они хотели на нее дать. Существует распространенное мнение, что 1990-е и 2000-е были одними из самых неидеологических времен в истории России, но я вижу совсем другую картину. В это время герои моей книги, их коллеги и знакомые написали сотни, если не тысячи программных текстов в попытке объяснить, что случилось с Россией, куда она движется и какой выбор стоит перед ее жителями. Идеологическая работа, которая в советское время проводилась централизованно, под строгим контролем государства, в эти десятилетия оказалась в руках самых разных частных авторов. Все они спешили создать свое видение будущего и предложить его сначала идеологически близким группам внутри российского общества, а потом и набиравшему мощь государству.

Конец истории

В 1989 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал, кажется, самое влиятельное философское эссе за последние 40 лет. Оно называлось «Конец истории?», но вопросительный знак в заголовке был условностью. За два года до распада Советского Союза Фукуяма писал о том, что миром правят идеи и что либеральная идеология победила: больше ни одна система взглядов в мире не могла претендовать на то, что она знает об устройстве справедливого общества что-то такое, чего не знает западный либерализм. Конец истории по Фукуяме означал и конец больших войн, потому что страны теперь будут конкурировать между собой только в экономике.

«Конец истории ознаменует собой очень скучное время. Борьба за признание, желание рискнуть своей жизнью ради какой-то чисто абстрактной цели, всемирная идеологическая конфронтация, вызывающая к жизни отвагу, смелость, воображение и идеализм, будут заменены экономическими расчетами, бесконечным решением технических проблем, экологическими соображениями и удовлетворением многообразных и усложненных потребительских требований», — предсказывал Фукуяма. В этом мире всем незападным странам оставалось только одно — медленно и скучно догонять Запад.

Догоняющее развитие многие позднесоветские интеллектуалы восприняли как что-то само собой разумеющееся или неизбежное. Для людей, воспитанных в марксистской вере в прогресс истории, в этом не было ничего противоестественного: до этого они надеялись, что совершенное общество, основанное на принципах разума и справедливости, возникнет из коммунистического проекта, теперь же видели долгожданный идеал в либеральных демократиях. Когда в 1992 году газета «Коммерсант» провела опрос среди своих подписчиков, которых описала еще новым тогда понятием «new russians», он показал: почти никто из них не боялся, что страну ждут диктатура, хаос или гражданская война, большинство верило, что Россия постепенно превращается в «нормальную европейскую страну».

Такой взгляд разделяли не все их современники. Многие интеллигенты, военные, партийные работники и сотрудники КГБ действительно восприняли горбачевскую перестройку и последующие события как конец истории. Только совсем в другом смысле — и без всякого оптимизма. Фраза Владимира Путина о том, что распад СССР был «крупнейшей геополитической катастрофой века», хорошо отражает их чувства. Консервативные публицисты еще в конце 1980-х стали писать о том, что реформы ведут страну в пропасть, и с каждым годом только укреплялись в своем мнении. Опираясь на собственное понимание современных им событий, они выстроили совсем другой нарратив: вместо рассказа о неизбежности прогресса и движения к либеральной норме они на разные лады говорили об исключительных свойствах российской культуры и цивилизации и вечной враждебности Запада по отношению к ним.

Относительно бескровный характер распада СССР был во многом связан с тем, что и консерваторов, и прогрессистов объединяла общая уверенность: советскому обществу нужна решительная трансформация. Не только экономическая, но и моральная. И те, и другие соглашались, что России нужно искать свою «дорогу к храму». Реформы 1990-х годов не удовлетворили ни тех, ни других.

Болезненный переход к рыночной экономике, вооруженное противостояние президента и парламента в Москве в 1993 году, бездарная война в Чечне, теракты, пропагандистская кампания на выборах 1996-го, дефолт, фарс с назначением новых премьер-министров по несколько раз в год — все это заставило даже самых преданных сторонников демократизации усомниться в том, что либеральная норма достижима. Не говоря уже о том, что сама идея «нормальности» лучше подходит, чтобы наказывать или исправлять отклонения, а не чтобы вдохновлять людей на преодоление трудностей. Для многих граждан постсоветской России жизнь стала не только менее обеспеченной, но и более унизительной. Часто даже те, кто оказался в материальном выигрыше, не готовы были мириться с утратой глобального исторического смысла, без которого не представляли достойной жизни.

Контрреволюция достоинства

«Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила в правде: у кого правда, тот и сильнее», — эти слова Данилы Багрова, главного героя фильма «Брат 2», стали одним из самых узнаваемых культурных мемов в России XXI века. Своей популярностью они обязаны тем, что сжато сформулировали во многом консенсусную точку зрения: сложившееся в российском обществе распределение богатства и власти несправедливо.

Формула Багрова была парафразом жития Александра Невского, русского святого и князя-воина, обретшего новую популярность после распада СССР. «Князь же, выйдя из церкви, утер слезы и сказал, чтобы ободрить дружину свою: „Не в силе Бог, но в правде. Вспомним Песнотворца,