Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину - Илья Геннадиевич Венявкин

который сказал: „Иные с оружием, а иные на конях, мы же имя Господа Бога нашего призываем; они повержены были и пали, мы же выстояли и стоим прямо““, — так житие описывает поведение Невского перед решительной битвой с захватчиками с Запада. Через слова Багрова просвечивало поведение святого и одновременно упрек правителям внутри страны и за ее пределами, отступившим от норм морали. А еще — готовность применить силу, чтобы добиться правды.

Конец 1990-х годов стал временем, когда разные группы внутри российского общества потребовали вернуть им утраченное достоинство. Самой понятной сценой для такого реванша была международная политика. Общественное возмущение натовскими бомбардировками Югославии, а затем поддержка марш-броска российских десантников на Приштину не только подготовили почву для избрания Путина, но и дали ему карт-бланш на начало второй чеченской войны. Для российских избирателей сила заключалась не только в правде, но и в демонстрации силы. Она была нужна, чтобы переиграть революцию 1991 года — но не для того, чтобы возродить Советский Союз, а для того, чтобы отменить „конец истории“ и вернуть жителям страны чувство достоинства. Скука, о которой писал Фукуяма, не наступила.

В отличие от стремительной революции 1991 года, контрреволюция происходила буднично. Она выражалась в символических жестах — возврате музыки советского гимна, открытии мемориальной доски Андропову, принятии новой церковной доктрины, перечеркнутой американской визе Задорнова. Контрреволюция методично избавлялась от своих противников — независимых журналистов, своенравных олигархов, демократических политиков. Она медленно подтачивала молодые институты: медиа, суды, парламент. Как и у революции 1991 года, у нее был свой мотор — „негражданское общество“. Так историк Стивен Коткин назвал силовиков, партфункционеров и интеллектуалов, которые не противились распаду СССР, но посчитали себя проигравшими. Теперь они осторожно брали реванш.

Распад СССР убедил „негражданское общество“ в том, что советская идеология обанкротилась. Никто из них не стремился возродить ее в прежнем виде. В ситуации идейной пустоты они искали новые смысловые опоры. Сильнее всего преуспели те, кто освоил три новых для постсоветского общества роли — спасателей, визионеров и социальных предпринимателей. Все девять героев моей книги примеряли эти роли на себя.

Спасатели считали, что только они в состоянии уберечь страну от катастрофы. Визионеры придумывали теории, обещавшие объяснить сразу все на свете. Предприниматели пользовались пустотой, чтобы придумать новый институт, бизнес или даже профессию и застолбить за собой выигрышную позицию.

Силовики — такие как Суровикин и Патрушев — объявили себя спасателями отечества, крюком, на котором страна удержится от падения в пропасть. Они всю жизнь провели внутри одной и той же корпорации (армии или спецслужбы) и срослись с ее ценностями. Эта опора помогла им пережить распад Советского Союза и перепридумать свое место в новом обществе. Мурз, не будучи силовиком в привычном смысле этого слова, реализовал книжную мечту умереть на войне, спасая родину.

Философы, интеллектуалы и политтехнологи — такие как Задорнов, Дугин и Сергейцев — исписали тысячи страниц, пытаясь не вставая с кресла понять, как именно стала возможна идейная пустота 1990-х. Каждый из них дал по-своему радикальный ответ на этот вопрос. Дугин оттолкнулся от книг Генона и Эволы и создал целую серию ультраконсервативных теорий, чтобы обосновать бунт против современности. Задорнов увлекся неоязычеством, любительской лингвистикой и фолк-историей, чтобы отстоять особый путь России. Сергейцев пришел к мысли о том, что технолог в состоянии сконструировать общество: сначала он пытался конструировать демократию, потом результаты выборов, потом денацификацию Украины. Эти же мечтатели воспользовались свободой, которую давала постперестроечная пустота, чтобы придумать новые профессиональные ниши. Они были первыми геополитиками и политтехнологами в новой России. Способность выступать в роли социальных или идеологических предпринимателей помогала им встраиваться в новый контекст и раз за разом перезапускать свою карьеру заново.

Немного другой тип социального строительства освоили три других моих героя — Набиуллина, Симоньян и Васильев. Каждый из них в рамках выбранной профессии построил успешный институт — Центральный банк, пропагандистский телеканал с иностранным вещанием, сеть армейских храмов.

Энергии и идей этих людей вполне хватило бы для решения самых амбициозных задач. Как же получилось, что все они оказались строителями „храма войны“?

Притягательность войны

В книге „Это было навсегда, пока не кончилось“ антрополог Алексей Юрчак показывает парадокс: последнее советское поколение совершенно не ждало распада СССР, но совершенно не удивилось, когда он случился. Этот парадокс никак не помогал ответить на вопросы: почему распаду страны не помешали всесильные спецслужбы? Почему в марте 1991 года жители СССР проголосовали на референдуме за сохранение страны, а в конце года она все равно развалилась на части? По мере того как на протяжении 1990-х уровень жизни людей падал все сильнее, вопросов становилось все больше.

Самый простой способ объяснить сложное и болезненное событие — посмотреть на то, чем оно закончилось, и вообразить, кто мог бы спланировать и реализовать такую бессовестную операцию. Чаще всего этот образ мысли порождает теории заговоров, где роль злодея играет могущественный Другой. Когда после десятилетия неудачных реформ стало понятно, что у России не получается стать „нормальной“ западной страной, раздражение вылилось на Запад и на „западников“ внутри страны.

Для советских силовиков и идеологов Запад традиционно выступал в роли главного военного и политического противника. К концу холодной войны их представления о противостоянии с Западом значительно усложнились: теперь они в большей степени опасались не открытого столкновения, а идеологических диверсий, поражения в борьбе за умы своих граждан. Стремительная вестернизация российской культуры в 1990-х оправдывала их самые мрачные прогнозы: за лицемерными разговорами Запада о мире и сотрудничестве стояла идеологическая борьба. Желание дать отпор сплотило многих представителей российской элиты.

Долгое время об открытом противостоянии с Западом речь не шла, но каждый раз, когда на постсоветском пространстве происходили массовые демократические протесты, российская элита чувствовала ретравматизацию. Два украинских Майдана, „революция роз“ в Грузии и протесты на Болотной площади 2012 года напоминали элите о ее болезненном поражении в 1991-м.

Короткое президентство Дмитрия Медведева показало, что попытки придумать российскую общенациональную идею „сверху“ зашли в тупик. На месте пустоты 1990-х не возникло новой стройной идеологии. Скорее всего, она бы так и не появилась, если бы не реактивное решение Путина захватить Крым — оно превратило сдержанное противостояние с Западом в почти открытую войну.

Самые главные вопросы, на которые идеология должна давать ответы: „Кто наши друзья?“ и „Кто наши враги?“. Часто эти ответы может принести война. Война привлекает своим успокаивающим дуализмом — разделением на черное и белое. За 11 лет, прошедших после аннексии Крыма, в российской идеологии черное стало еще более черным, а белое — более белым. Благодаря идеям, заимствованным