Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

падошва. До такой боли прозяб что хоть кричи. Впрочем и руки и спина тоже прозябли. Остановился в гостинице Соловьевой хорошенько погреться и напиться чаю. Мне дали № в 75. Сижу и читаю Голос и пью чай. Тимофей вез превосходно и старательно. Хочет обратно везти меня и поджидать. Это бы прекрасно было. Посылаю тебе одеяло и шейный платок (шарфик) который не нужен. Твердо надеюсь что ты мне завтра напишешь. Цалую тебя и всех троих детишек, Федю, Любу и Неизвестного‹‹181››. Предстоит длиннейший и скучнейший переезд. До свиданья, голубчик обнимаю тебя.

Твой весь.

Ф. Достоевский.

Поклон Анне Николаевне.

75.

Петербург, 5 февраля/75

10 часов утра.

Милый мой голубчик Аня. Сегодня в 8 часов прибыл в Петербург благополучно. В тех и других вагонах проспал, скрючившись неестественно, почти всю дорогу, так что все таки несовсем расстроен нервами, хотя немножко устал. Тимофею я дал одеяло и шарфик для доставки тебе, он вез хорошо, но обещался за мной заехать в гостинницу Соловьевой чтоб довезти меня к вокзалу и не заехал, так что я чуть-чуть не опоздал. За то у Соловьевой два часа проспал в №. Теперь, здесь сижу в Знаменской гостиннице, в 48-м №-ре и готовлюсь одеться и пуститься по мытарствам. За № 2-р. цены против летних, сами говорят, что увеличены и гостинница, во всех отношениях, ветховата, но все таки может быть даже лучше иных других. Денег со мной 32 рубля и однако сегодня же надо купить сапоги, потому что мои до того, дорогою, разорвались, что даже не хорошо, если зайти в них к Некрасову и Мещерскому. Одним словом я совершенно здоров и только об вас и думаю. Тоскую очень. Лилю и Федю побольше поцалуй. Я видел во сне что Федя влез на стул и упал со стула и расшибся, ради Бога не давай им взлезать на стулья, а няньку заставь быть внимательнее. Incognito также люблю. Одним словом всех Вас крепко обнимаю. Завтра напишу. Пиши пожалуйста. И так как теперь меня нет, то отдыхай ради Бога, голубчик мой. Чуть заболеешь или дети тотчас дай знать. Анне Николаевне мое уважение.

Твой Ф. Достоевский.

76.

Петербург, 6-го Февраля/75.

Милая Аня, Вчера первым делом заехал к Некрасову, он ждал меня ужасно, потому что дело не ждет; не описываю всего, но он принял меня чрезвычайно дружески и радушно. Романом он ужасно доволен, хотя 2-й части еще не читал, но передает отзыв Салтыкова‹‹182››, который читал и тот очень хвалит. Сам же Некрасов читает по обыкновению, лишь последнюю корректуру. Салтыков сделался нездоров очень, Некрасов говорит что почти при смерти. У Некрасова же я прод(е)ржал часть корректуры, а другия взял с собою на дом. Мне роман в корректурах не очень понравился. Некрасов с охотой обещал вперед денег и на мой спрос пока дал мне 200 руб. Хотел бы отправить тебе хоть 75 и сделаю это завтра или после завтра, но решительно вижу что нету времени. Я был у Симонова и взял билетов на неделю, сеансы от 3 до 5 часов. Это такое почти невозможное время, самые деловые часы! И вместо того чтоб дело делать я должен сидеть под колоколом. Затем заехал в Редакцию Гражданина и узнал к чрезвычайному моему [изумлению] огорчению, что Князь накануне 4 февраля, уехал вдруг в Париж, получив телеграму, что там умер брат его флигель-адъютант. Пробудет же может быть с месяц. Таким образом у меня в Петербурге почти никого ни останется знакомых. У Пуцыковича же узнал что Sine ira в С.-Петербургских Ведомостях — вообрази кто! — Всеволод Сергеевич Соловьев‹‹183››! Затем был у Базунова, его не застал и взял Русский Вестник. Затем после обеда в 7 часов поехал к Майкову. Анна Ивановна уехала в театр. Он же встретил меня повидимому радушно, но сейчас же увидал я что сильно со складкой. Вышел и Страхов. Об романе моем ни слова и видимо не желая меня огорчать. Об романе Толстого‹‹184›› тоже говорили не много, но то что сказали — выговорили до смешного восторженно. Я было заговорил на счет того что если Толстой напечатал в Отеч. Записках, то почему же обвиняют меня, но Майков сморщился и перебил разговор но я не настаивал. Одним словом я вижу что тут что-то происходит и именно то, что мы говорили с тобой, т.-е. Майков распространял эту идею обо мне. Когда я уходил то Страхов стал говорить, что вероятно я еще зайду к Майкову и мы увидимся, но Майков бывший тут ни словом не выразил что ему бы приятно видеть меня. Когда я Страхову сказал чтобы он приходил ко мне в Знаменскую гостинницу вечером чай пить в Пятницу, то он сказал: вот мы с Аполлоном Ник. и придем, но Майков тотчас отказался, говоря что в Пятницу ему нельзя, и что в субботу можно увидеться у Корнилова‹‹185››, одним словом видно много нерасположения. Авсеенко в Русском Мире‹‹186›› обругал Подростка, но Майков выразился что это глупо. Статьи Русского Мира я не видал.

Корректур было много, лег спать я поздно, но выспался. Теперь уже два часа, надо не опоздать к Симонову, а меж тем надо и заехать в Гражданин за твоим письмом.

Сейчас принесли еще корректур — все 2 последние главы, их уже Салтыковне читал и мне надобно перечитывать со всеми подробностями, так что сегодня, кроме бани, никуда не пойду. До свидания милая, обнимаю тебя и детишек, не претендуй на деловитый слог письма времени нет и не знаю будет ли впредь.

До свидания

Твой весь Ф. Достоевский.

Вообрази Порфирий Ламанский‹‹187›› умер от того что закололся в сердце кинжалом! Его впрочем хоронили по христианскому обряду.

77.

Петербург, Февраля 7/75.

Милый друг, Аня, я все занят ужасно и времени у меня ни на что не достает. Вчера навалили корректур видимо-невидимо, и еще не продержанных начисто; меж тем во весь день нельзя было заняться ими. Написав к тебе вчерашнее письмо пошел к Пуцыковичу, где письма от тебя не застал. За тем вдруг воротясь в гостинницу получаю повестку от участкового пристава явиться 7-го (т. е. сегодня,) в 9 часов утра для объяснений по паспорту. Предвидя что в 9 часов утра мне нельзя я тотчас поехал в участок; никого не застал, сказали