(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская

— А… хорошо. — Я сглатываю. — Скажите, мы думаем съехать из гостиницы и вернуться обратно в отель. Но есть дилемма: добираться до больницы будет тяжеловато. Вы сможете нас возить?

— Хм… Не знаю, почему не догадался сделать этого раньше, но у Августа Викторовича есть дом, в который они приезжают, когда живут не в отеле. Правда, он далековато.

— Вот… нам бы что-то поближе. Но искать съёмные квартиры и мотать по ним девочек я не хочу.

— У босса есть ещё один дом. Он жил там лет шесть назад, но так и не захотел его продавать. Всего в десяти минутах езды от больницы. Не хотите рассмотреть этот вариант? Если подойдёт, я сейчас же закажу клининг. Думаю, за шесть лет там всё покрылось пылью.

Шесть лет…

Словно кто-то провёл ногтем по старой ране — аккуратно, но до дрожи больно.

— А можно адрес?

Он называет адрес дома, где жили мы с ним вдвоём.

Того самого дома, в котором всё и произошло.

И отчего-то мне хочется вновь увидеть его. Не просто взглянуть — вдохнуть этот воздух, пройтись по знакомому порогу. Узнать, что стало с моим садом. Заржавели ли на улице качели. Выжили ли деревья, которые я когда-то сажала.

И что стало с моими садовыми гномами… Смешно, но от одной мысли о них в груди что-то болезненно стягивается.

Менял ли Август что-то после моего отъезда? Выбрасывал ли вещи, переставлял мебель — стирал ли меня из того пространства или, наоборот, не трогал ничего, потому что не смог?

Может, чтобы сделать шаг ему навстречу, нужно вернуться в прошлое? Вдруг оно не настолько невыносимое, как я думаю? Вдруг я смогу… простить. Или смириться?

И принимаю спонтанное для себя решение:

— Альберт, у вас остались ключи?

Глава 49. Арина

Стою перед воротами дома, поднимаю голову на двухэтажное здание. Невольно вспоминаю все хорошие моменты, которые здесь случились. Много всего. Но в голове отпечаталась только одна картинка — как он заносит меня в дом в свадебном платье, а потом…

Улыбаюсь, вспоминая, как в первую брачную ночь он укусил меня за ляжку, стягивая подвязку. А потом полчаса сидел и бухтел, ругаясь на себя, и клеил пластырь на укус.

Но тут многое изменилось. Ворота помялись — явно кто-то въехал в них за время нашего отсутствия. Почтовый ящик, прикрученный прямо ним же переполнен письмами: они уже вываливаются наружу и падают в заросшую травой землю.

Открываю калитку — скрип отдаётся в ушах. И я расстраиваюсь, едва оказываюсь внутри. Всё в траве, кроме пары метров, укатанных в бетон. Моих гномов не видно, зато несколько деревьев выжили — вон как разрослись.

С трудом добираюсь до дверей дома и с таким же трудом их открываю. Замок заедает, дверь сопротивляется, но всё-таки пропускает меня в пыльное, пустое помещение.

Не таким я его помню… Совсем не таким. Раньше здесь пахло едой, одеколоном Пятницкого, чистым бельём — и просто чистотой. А теперь и взглянуть страшно. От каждого шага остаётся след на пыльной поверхности. Откашливаюсь — пыль поднимается облачком — и понимаю: если мы с девочками решим заехать сюда хотя бы на время… от клининга я бы точно не отказалась. И от садовника, который бы срезал всю эту траву на участке. Сейчас сезон клещей — лучше не рисковать.

Но с каждым шагом запал тает. И дело даже не в грязи и отсутствии уюта. Здесь всё как будто чужое. Пустое. Потому что Августа здесь нет? С этим домом у меня ассоциируется только он.

Ещё немного брожу по комнатам, предаюсь воспоминаниям, но под конец понимаю, что не хочу жить здесь. Душа не лежит. Возможно, дело в прошлом, но пока всё идёт против нас: грязный дом, заросшая территория и… одиночество. Здесь словно всё пропитано им — каждой стеной, каждым углом.

Отчего-то вспоминаю слова Кати:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Представляю, как он сидит на этом диване в гостиной. Смотрит в потолок. Или крушит всё вокруг? Или пьёт? Он никогда не пил — значит, разбивал всё, что видел. Уверенный мужчина, который вдруг не знал, что делать.

Машу головой, отгоняя эти мысли. Я не знаю, что было, и догадываться не хочу.

Направляюсь к выходу, вновь пробираясь сквозь заросшую траву. У ворот отряхиваюсь от прилипших травинок, проверяю ноги — нет ли клещей. Хочу уже сесть в машину, где меня ждёт Альберт, но взгляд снова цепляется за набитый почтовый ящик.

Сколько же лет его не проверяли?

Поднимаю письма с земли, отряхиваю их.

— Не надо, Арина Михайловна, — слышу за спиной. — Там всё ненужное. В основном платёжки, которые продолжают приходить на старый адрес. Или какие-то пересланные, устаревшие договоры.

— А вдруг что-то есть мне? — улыбаюсь, не обращая внимания на его слова.

Вряд ли, конечно, они за шесть лет ни разу не забирали почту… Хотя ощущение, что так и есть. Собрав всё с земли, выгребаю остатки из ящика и иду к машине. Сажусь на заднее сиденье.

Когда Альберт трогается с места, перебираю конверты. Здесь копия договора, здесь приглашение на благотворительный вечер, письма из администрации города, по работе Августа…

О. Одно — мне. Из университета. Студенты пишут, что скучают.

От этого едва не плачу. Но мне пришлось тогда бросить работу, преподавание, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Шмыгаю носом, чуть не расплакавшись, и прячу письмо поглубже в сумку — в кармашек, чтобы иногда доставать, перечитывать и вспоминать.

Остальные конверты — привычная куча ненужного. И вдруг одно письмо — странное. Без адресата. И по цвету оно не такое жёлтое, как остальные: наоборот, самое чистое и светлое среди них. Ещё и тонкое, почти невесомое.

Переворачиваю его и натыкаюсь на знакомый почерк, выведенный посреди белого листа:

«Передай Арине».

У меня нет вопросов — только ответы. Это от сестры… Помню, как она красиво писала. Как ставила маленькую чёрточку над некоторыми буквами, чтобы они казались аккуратнее, «правильнее», как она любила.

Но почему мне? Почему письмом?

И снова эти вопросы, на которые я сама же и отвечаю: потому что я отрезалась от неё. Исчезла из её жизни.

Она пыталась найти меня? Связаться? А вдруг что-то случилось?

Вот опять: она сделала мне больно, а я всё равно переживаю за неё — как и раньше. Разворачиваю конверт, вытаскиваю тоненький лист бумаги и, не давая себе ни секунды на раздумья, читаю первую строчку.

«Эй,