(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская

Если вдруг… да как после такого помириться?

«Хотя вряд ли. Она у меня упрямая. Да и после такого вряд ли вы вместе. Ладно, всё, я же говорю — дальше не читай».

И правда — она делает несколько отступлений, начинает с нового абзаца, будто специально оставляет шанс остановиться.

«Арин, я знаю, ты меня ненавидишь. Я бы тоже ненавидела себя за то, что сделала. Рассорила вас, пыталась увести у тебя мужа, обманывала, спровоцировала твой выкидыш… И этот список можно продолжать ещё на несколько листов, но сейчас я слишком трясусь над временем. Когда у тебя остаётся всего несколько недель, неожиданно начинаешь ценить его — и всех вокруг. И раскаиваться в том, что сделала.

Мне очень жаль, что я столько всего натворила. Я хотела бы встретиться, поговорить, извиниться, попытаться хотя бы в последние мгновения стать нормальной семьёй. Но вряд ли получится: я никак не могу вас найти.

Скорее всего, когда ты прочтёшь это письмо, рак уже победит. Если вообще найдёшь его и прочтёшь. Но это моя единственная возможность попросить за всё прощения и покаяться.

Помнишь свой велик? Его разбила я, но не сказала об этом родителям, обвинив соседского мальчишку. А сбежавшего рыжего котёнка, который тебе так понравился? Он не сбежал — я выкинула его на улицу, когда он нагадил мне на подушку. Папа тогда надавал мне ремня и бегал по всей округе, искал его. А своего первого парня помнишь? Кирилла, кажется. Это же я помогла вам познакомиться. Я знала, какой он, но всё равно не пыталась отговорить тебя. В итоге ты только пострадала из-за него».

С каждой строчкой становится всё тяжелее. Пальцы дрожат, буквы расплываются от накативших слёз.

Как это — рак?.. Может, это опять её шутка? И сейчас она где-то спокойно ехидничает: лежит на шезлонге у бассейна и попивает коктейль?

Вытираю глаза и заставляю себя читать дальше. Осталось совсем немного. В конце ведь будет фраза, что это всё — шутка?..

«И Август… честно, я завидовала. Я не понимала, почему всё хорошее достаётся тебе. Почему папа любил тебя больше. И каждый раз бесилась, видя вас с Августом вместе. Я тоже хотела красивой и богатой жизни. Чтобы я давала тебе деньги, а не ты мне.

Только я ошиблась. Разрушила ваш брак, и теперь сама сижу у разбитого корыта, сводя концы с концами. Может, если бы я тогда не накинулась на Пятницкого, всё было бы по-другому. Может. Но мы уже не узнаем.

Знай только одно: Август был хорошим человеком, любил тебя и не изменял тебе — даже несмотря на мои провокации.

И за ребёнка вашего… прости.

Твоя вечно злобная сестра».

И почти в самом низу — приписка, будто наспех, но всё тем же почерком:

«Эй, Август, если ты всё-таки прочитал это, разожми челюсти, найди сестру и отдай ей это. Может, ещё не поздно всё исправить».

Внизу ещё и дата. Два месяца назад.

Ещё приложена фотография — на ней мы сидим за столом: маленькие, растрёпанные, смешные. Задуваем свечки на мой день рождения. Тогда она капризничала и тоже хотела задуть. А я была старшей, понимающей, и не возражала.

Слёзы градом стекают по щекам и подбородку, каплями падают на руки, расплываются тёплыми пятнами на коже. Дышать тяжело — будто грудь стянули ремнём.

Вот что значит последний оставшийся близкий в семье. Делала только пакости, ломала, предавала, топтала — но ты всё равно льёшь слёзы по человеку, который испортил тебе жизнь. И ничего не можешь с этим поделать. Никакая злость не помогает. Всё смывает, как водой.

Даже после того, что всплыло наружу.

Август не изменял мне. А я не верила. Все эти годы считала его предателем. Лишила ребёнка отца — не потому что он ушёл, а потому что я сама его вычеркнула. Своими руками.

И снова эти слова в голове, как металлический скрежет по нервам:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Любил, отчаялся, распрощался с рассудком и здравым смыслом…

А поверь я ему тогда… всё было бы по-другому. Только бы Маша не появилась на свет.

Да, об этом нельзя жалеть. Нельзя. Это же ребёнок. Это жизнь. Но по-другому не выходит, а внутри всё равно ломает. Опять слёзы, опять выворачивает наизнанку. Тошнит от ситуации, тошнит от осознания, что её больше нет.

— Арина Михайловна? — доносится голос Альберта с переднего сиденья. — Всё в порядке? Остановиться?

— Нет, — мычу в полголоса и мотаю головой, снова складывая письмо, лишь бы больше не цепляться взглядом за эти строчки. — Поехали в больницу.

Он на секунду теряется, но всё равно перестраивается в другую полосу, меняя путь. Я сжимаю в руках бумагу, и в голову лезет всё подряд, без спроса, без очереди.

Тот день, когда Лена висла на Августе. Как целовала его. Как отправила фотографию — специально, грязно, точно в цель. Как он бежал ко мне в испуге, пока я молилась о здоровье нашего ребёнка. Как клялся, что не изменял. Просил выслушать. Умолял.

Как я ненавидела Лену. Как желала им обоим зла.

И вот теперь один — в больнице, после того как пытался защитить нашу дочь. А сестра…

Не может быть, что её больше нет. Не может. Наверняка она ошиблась в сроках. Наверняка ещё жива. Мы сможем встретиться, поговорить лично. Я скажу ей, какая она дура. А потом… потом обниму. Просто потому что иначе не выдержу.

Так ведь, да?..

С этими мыслями мы доезжаем до больницы. Она и правда недалеко от дома — только дорога сейчас кажется бесконечной.

В тумане дохожу до его палаты. Пальцы немеют, письмо в ладони мокрое и смятое.

Зачем ему это знать? Разве это письмо не для меня? Показать, что теперь верю ему? Попросить прощения? Наверное… Наверное, иначе я просто задохнусь от того, что ношу это внутри.

Решительно открываю дверь.

Пятницкий сидит на кровати с планшетом в руках. Уже работает, несмотря на своё состояние — упрямый, как всегда, будто его можно сломать чем угодно, но не больничной койкой. Он поднимает на меня взгляд и тут же хмурится, увидев моё наверняка опухшее и красное от слёз лицо.

— Арин? — он мгновенно откладывает планшет и подбирается на кровати, кривясь от боли. — Ты чего рыдаешь? С мелкими что-то? Вы же вчера приходили, всё нормально было.

Я