Скованные/Manacled - Сен Лин Ю

На следующее утро Гермиона осталась в постели. Не было никакой причины, чтобы вставать.

Она не хотела двигаться. Не хотела думать. Она просто хотела еще одну дозу Сна без сновидений. Как Гермиона ни старалась, она больше не могла уснуть. Девушка сделала глоток успокоительного зелья и почувствовала, как узел ужаса в ее животе слегка ослабевает, пока она лежала, свернувшись калачиком в своей постели.

Гермиона не могла перестать думать.

Ее разум никогда не мог успокоиться. Всегда присутствовали сожаление, вина и скорбь. Любые вещи, о чем можно было думать и беспокоиться.

Монтегю... ей даже думать не хотелось о Монтегю.

Она переключалась на ту малую часть прошлого вечера, которая была не связана с ним.

Гермиона почему-то считала, что ситуация была одинаковой для всех девушек в программе Страуд. Что те Пожиратели, кому они были отданы, будут относиться к суррогатам почти так же, как и Малфой относился к Гермионе. Обезличенный процесс в медицинских целях, после которого суррогатных матерей оставляют в покое.

Но это явно было не так. Оглядываясь назад, становилось очевидно, что суррогаты никогда не предназначались для возрождения популяции. Целитель Страуд могла считать свою программу узаконенным научным исследованием генетики, но по факту это было прикрытием. Между Пожирателями просто поделили военные трофеи, и в действительности суррогаты являлись сексуальными рабынями.

Гермиона с горечью осознала, что была настолько поглощена собственным положением, что даже не подумала, насколько хуже эта ситуация могла быть у других девушек.

Их роль всегда заключалась только в одном. Никакого лифчика. Отсутствие нижнего белья. Или то, как пуговицы на их платьях отрывались при малейшем резком движении.

Всегда доступные.

Пожиратели Смерти должны были насиловать их в периоды повышенной фертильности, но в инструкциях никогда не упоминалось об ограничениях в остальные дни.

Каким-то образом тот факт, что ее отдали Малфою, делал ее... везучей?

Он казался излишне отчуждённым и незаинтересованным во время секса.

Возможно, это было просто потому, что Волдеморт не хотел, чтобы она становилась слишком травмирована, пока ее память не будет восстановлена. Возможно, ему не дозволялось причинять ей боль или насиловать так, как ему хотелось бы.

Но... это не казалось похожим на правду. Вероятно, он действительно не был заинтересован в этом. Было не похоже, чтобы он сдерживал себя. Казалось, Малфой всегда стремился скорее покончить с этим. Скорее уйти от нее. Словно она была для него обузой.

Возможно ли, что Верховный Правитель был наименее жестокой фигурой в окружении Волдеморта?

Этот факт также был под сомнением. Особенно после того, что она видела. Что он сделал с Монтегю. Наблюдать за тем, как он хладнокровно стоял там и голыми руками вытаскивал внутренние органы Монтегю, было...жутко.

Будто это было его обычным занятием.

То, с какой легкостью он это совершил.

В Малфое оказалось много жестокости. Бурлящей прямо на поверхности в ожидании, когда ее выпустят.

Возможно, изнасилование не было в списке его пристрастий.

Странная мысль, но это выглядело самым правдоподобным объяснением, какое только могло прийти ей в голову. Он ненавидел прикасаться к ней и избегал этого, насколько было возможно.

Очевидно, Малфой не был законченным монстром.

Не то чтобы это имело значение. Все это не имело значения. И никогда не будет иметь.

Это было как и осознание того, что Волдеморт умирает. Или понимание того, что другим девушкам было хуже. Все это не имело значения. Гермиона не могла повлиять ни на что из перечисленного.

Даже если каким-то чудом она найдет способ сбежать, что само по себе было совершенно невозможно, Гермиона не сможет спасти кого-то еще. Ей придётся бежать. Очень быстро и очень далеко. Лучшее, что она могла бы сделать, это попытаться найти того, кто остался от Ордена, и узнать, есть ли у них способ спасти остальных. Но если и существовала хоть какая-то возможность это исполнить, то Орден наверняка уже сделал бы это. Конечно, Орден не оставил бы суррогатов так надолго, если бы был хоть какой-то шанс их спасти.

Гермиона не могла думать ни о ком, кроме себя. Если у нее есть информация, которой, по мнению Волдеморта и Малфоя, она обладает, то самое важное, что она может сделать, — это не дать им ее получить.

Ей нужно было бежать.

У нее осталось совсем мало времени.

То, что она до сих пор не беременна, казалось настоящим чудом. Гермиона была уверена, что это произойдёт после зелья плодородия.

Однажды она забеременеет...

Гермиона почувствовала, что не может дышать. Ее грудь и горло сдавило от паники, и она начала дрожать, стараясь не заплакать.

Ее шансы на побег и так были ничтожно малы. Как только она забеременеет, они практически перестанут существовать и будут уменьшаться с каждым днем.

Она даже не могла идти по полю или по дороге без заборов и деревьев. Побег с дополнительными проблемами, которые появляются у беременных, будет невозможен.

Как только она родит, Малфой вырвет ребенка из ее рук (возможно, он даже позволит ей подержать его), затем отвезет Гермиону к Волдеморту, и тот убьет ее. Она будет съедена его мерзкими питонами, а ее ребенок останется один в кошмарном доме Малфоя, чтобы его воспитывали он и его ужасная жена…

Грудь Гермионы тяжело вздымалась, и прежде чем она смогла остановить себя, девушка начала рыдать так сильно, что стала задыхаться.

Даже если она сбежит, Малфой никогда не перестанет ее искать.

Бежать было некуда. Все идеи, которые приходили ей в голову, не имели успеха. Она была похожа на беспомощное насекомое.

Поместье представляло собой безупречную клетку.

Если только каким-то чудом ей не удастся убедить Малфоя отпустить ее...

Ведь выхода просто не было.

Она даже не была уверена, сможет ли он отпустить ее, если и захочет. В его взгляде, время от времени обращенном на наручники, было нечто, заставляющее Гермиону сомневаться, что Малфой в состоянии их снять.

Он мог только убить ее. И никаких шансов, что она заставит его хотя бы попытаться.

Гермиона перевернулась на спину и в отчаянии уставилась на балдахин.

Выхода не было.

Она никогда не сбежит. Скоро она забеременеет.

И тогда она точно никогда не сбежит.

Волна депрессии в конце концов заставила ее отключиться.

Следующие несколько дней Гермиона почти не вставала с постели.

Она смотрела в окно, когда дверь ее комнаты внезапно распахнулась, и вошла Астория с палочкой в одной руке и газетой в другой.

Гермиона быстро встала, и Астория остановилась. С минуту они молча смотрели друг на друга.

Астория не подходила к