Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов

которая писала в 1921 г.: «Вся Россия, все ее громадное большинство, без различия классов… есть единый “союз февралистов”… А большевики – это лишь гроб, в который заколочена сейчас эта новая, февральская, Россия. О, она не умрет… Но чем дольше она лежит в гробу, тем страшнее встанет»[245]. Позднее, в 1922 г., она еще крепче добавила: «Как же нам не принимать нашу единую русскую революцию, начавшуюся в 1905 г. и завершившуюся победой в феврале – марте 1917 г.? Ее должны принять все, кто страдает от ее затмения, – великой смуты…»[246]. Создавшая в эмиграции Союз непримиримых (с советской властью), она продолжала, однако, придерживаться традиционных интеллигентских идеалов буржуазной демократии и влияла на свою немалую аудиторию сочувствующих. А Керенский прожил долгую – почти 90 лет – жизнь и пользовался уважением за морально-политическую поддержку СССР в годы войны[247].

Принадлежность к тому или иному политическому лагерю, верность былым убеждениям не порождала непримиримую вражду и рознь в эмигрантской среде, не означала разрыва отношений. В конце концов, все они были в одной лодке, все разделяли общую судьбу и горький хлеб изгнанничества. Все понимали, что разрозненность их маленького и довольно замкнутого мирка не приведет к добру, так что старались сохранять взаимную терпимость, насколько возможно. Но… сберечь себя как диаспора, а тем более создать свой русский анклав, как это удается китайцам, вьетнамцам, арабам, армянам, евреям и др., русские за границей так и не смогли. Это оказалось глубоко несвойственно им как государствообразующему этносу России, чьей не только главной, но и единственной успешной формой самоорганизации является Россия как государство.

Конечно, сказалось и то обстоятельство, что эмигранты первой волны (и в первом поколении), по выражению Надежды Тэффи, «жили на чемоданах» – надеялись, что рано или поздно вернутся в Россию. Они не оседали на земле, не приобретали домов, квартир, не стремились интегрироваться в местную жизнь. Да и местная жизнь их не слишком принимала; огромный культурный потенциал эмигрантов лишь в незначительной степени оказался востребован заграницей. Русская богема в изгнании, великолепная сама по себе, вынужденно варилась в собственном соку, не имея достойного выхода ни на родину, в Советскую Россию, «Совдепию»-СССР, ни в местную – французскую, немецкую – культуру. А если и случалось международное признание ее заслуг, оно всегда отдавало политическим привкусом, как это было с присуждением Бунину Нобелевской премии. В одной из последних своих статей «Изгнание» (1971) Борис Зайцев писал: «Все же, в начале эмиграции в особенности, интерес к восточным пришельцам был у культурной и не крайне левой части французской литературы и интеллигенции. Наиболее ярко выступило это в присуждении Нобелевской премии русскому, Бунину, в 1933 г. Был и советский кандидат, Горький, с именем всемирным, чего у Бунина не было. Но Шведская Академия предпочла бесподданного эмигранта. В эмиграции русской это присуждение встречено было восторженно. Как бы “последние да будут первыми”».

* * *

Сегодня, после сокрушительного падения коммунистического режима и возвращения России на тот путь, с которого она сошла в Октябре 1917 г., политические водоразделы, отъединявшие русскую эмиграцию от материнской страны и материнской нации, разъединявшие ее самое за рубежом, потеряли былое значение. И мы, наконец, можем воспринимать духовное наследие эмигрантов в очищенном виде, в чем бы оно ни выражалось, безотносительно к политической позиции субъектов культуры – как абсолютную величину, не подверженную коррозии времени.

Но надо, к сожалению, признать, что срок, отпущенный эмигрантам первой волны на представительство русской жизни и культуры в мире, был невелик по историческим меркам, и он уже истек. По мере ухода в мир иной представителей этого феномена исчезал и сам феномен, потому что во втором-третьем поколениях потомки тех эмигрантов ассимилировались, растворились в инородной, инокультурной среде. Им уже нечего предложить нам от себя, разве что воспоминания о предках. Русские оказались не способны к диаспоральному бытию, русский анклав, островок старой, настоящей России, не состоялся, не сохранился, не устоял во времени. И мы можем получить представление о нем, только изучая памятники культуры, оставленные нам в наследство.

Приложение

«ПРОЯВЛЯЯ БЕЗУМНУЮ ХРАБРОСТЬ…»

ОПИСАНИЯ ПОДВИГОВ ИЗ НАГРАДНЫХ ЛИСТОВ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ

ПРИ ПРОИЗВОДСТВЕ В ЧИН. 1918–1920 гг.

ДОКУМЕНТЫ

РГВА. Ф. 39540 (Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего Русской армии). Оп. 1. Д. 119 (наградные листы на офицеров и юнкеров воинских частей Добровольческой армии 1918–1920 гг.)

Л. 21. О производстве в прапорщики за боевые заслуги юнкера 1-й полевой тяжелой батареи Дмитрия Бубнова: «За нижеследующий боевой подвиг представляется к производству в прапорщики… 18 декабря 1918 г. под селом Ореховка Ставропольской губернии, исполняя должность орудийного фейерверкера, находящегося в резерве 2-го орудия, получив сообщение о наступающей с востока в прорыв части противника, по собственной инициативе выставил на позицию орудие и огнем своим до подхода нашей пехоты положил цепи противника».

«Имеющий образование средне-учебного заведения».

* * *

Л. 33. О производстве в прапорщики добровольца Г. Ф. Веселовского: «За время нахождения в полку участвовал во всех боях и походах против большевиков, был тяжело ранен и, не вполне оправившись от ран, вернулся в строй. Как боец и стрелок доброволец Веселовский вполне заслуживает просимого».

«Общее образование доброволец Веселовский получил в Высшем Начальном Училище (окончил курс) и кончил 2 класса сельскохозяйственной школы. Военное образование получил в отряде полковника Дроздовского, в который поступил 8 февраля 1918 г.».

* * *

Л. 38–39. О производстве в прапорщики добровольца Юрия Васильевича Антониади:

«Его Превосходительству Дежурному Генералу

Кубанского Казачьего войска есаул Козлов

№ 9 12 февраля 1919 г.

Г. Екатеринодар

РАПОРТ

Представляя настоящее письмо бывшего вольноопределяющегося (ун<тер> оф<ицера>) партизанского отряда генерала Покровского, докладываю Вашему Превосходительству, что вольноопределяющийся Антониади состоял в моем распоряжении в бытность мою комендантом отряда ген. Покровского, действительно участвовал во многих боях, совершив первый Кубанский поход с Добровольческой Армией, чему я лично был свидетелем. Вместе с тем свидетельствую, что Антониади в боях у ст. Выселки в числе нескольких партизан под сильнейшим артиллерийским и пулеметным огнем противника принимал непосредственное участие в отбитии атаки большевиков, наседавших с северо-востока опушки ст. Выселки, а также принимал участие в исправлении взорванного красными железнодорож<ного> пути, благодаря чему представилась возможность вывезти остатки отряда и раненых. Полагаю также, что вольн<оопределяющийся> Антониади, защищая интересы Кубани и Единой России, добровольно вступив в ряды русской армии, не будучи даже военнообязанным, так как состоит в подданстве одного из государств, стоящих в рядах наших доблестных союзников, вполнее заслуживает просимой им награды не только ради справедливости, но и корректности в отношении наших союзников, тем более, что его товарищи (вольноопр<еделяющиеся> Красовский и Петренко) действительно произведены за этот же