Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

винтовка, изодранные патронташи и целые груды патронов. Кое-где виднелись красные пятна, но они не вызывали того чувства неловкости, которое нас охватывает при виде крови в мирное время».

В конце февраля, во время очередного «разъезда», Гумилёв простудился:

«Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал всё это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7».

Месяц поэт лечился в Петрограде, потом вновь был возвращён на фронт, в свой полк, находившийся в Литве.

С апреля по июнь 1915 г., хотя активных боевых действий не велось, Гумилёв почти ежедневно участвовал в разведывательных разъездах. Затем Николай Гумилёв воевал на Волыни. Здесь он прошёл самые тяжкие военные испытания, получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. По сему поводу Анна Ахматова написала 6 июля 1915 г. маленькому Льву:

Долетают редко вести

К нашему крыльцу.

Подарили белый крестик

Твоему отцу.

6 июля 1915 г. эскадрон улан, где служил Гумилёв, в спешенном строю защищал переправу у деревни Джарки. Пехота австрийцев начала переправу.

Гумилёв описал этот бой в «Записках кавалериста» в главе XII, опубликованной в «Биржевых ведомостях» 13 декабря 1915 г.:

«Теперь я хочу рассказать о самом знаменательном дне моей жизни, о бое шестого июля 1915 г.».

Эскадрон улан спешился и занял позиции в окопах.

«Так мы болтали, тщетно пытаясь закурить подмоченные папиросы, когда наше внимание привлёк какой-то странный звук, от которого вздрагивал наш холм, словно гигантским молотом ударяли прямо по земле. Я начал выглядывать в бойницу не слишком свободно, потому что в неё то и дело влетали пули, и наконец заметил на половине расстояния между нами и австрийцами разрывы тяжёлых снарядов. “Ура! — крикнул я. — Это наша артиллерия кроет по их окопам”.

В тот же миг к нам просунулось нахмуренное лицо ротмистра. “Ничего подобного, — сказал он, — это их недолёты, они палят по нам. Сейчас бросятся в атаку. Нас обошли с левого фланга. Отходить к коням!”

Корнет и я, как от толчка пружины, вылетели из окопа. В нашем распоряжении была минута или две, а надо было предупредить об отходе всех людей и послать в соседний эскадрон. “Нас обходят!” Люди выскакивали, расстёгнутые, ошеломлённые, таща под мышкой лопаты и шашки, которые они было сбросили в окопе. Когда все вышли, я выглянул в бойницу и до нелепости близко увидел перед собой озабоченную физиономию усатого австрийца, а за ним ещё других. Я выстрелил не целясь и со всех ног бросился догонять моих товарищей.

Нам надо было пробежать с версту по совершенно открытому полю, превратившемуся в болото от непрерывного дождя».

Из довольно бессвязного рассказа Гумилёва следует, что он вдвоём с пулемётчиком нёс пулемёт.

Однако другой корнет Уланского полка, тоже участник боя, писал совсем иное:

«В 7 часов утра выяснилось, что противник обходит наш левый фланг, но командир эскадрона, послав туда имевшееся в эскадроне ружьё-пулемёт, приказал всё-таки держаться, и только когда пришло приказание отойти на другую позицию и когда противник, распространяясь у нас в тылу, бросился, примкнув штыки, на наши окопы, командир эскадрона ротмистр князь Кропоткин приказал отходить, причём ввиду малой численности людей несколько раз сам лично вёз пулемёт»[67].

Короче, эскадрон драпанул. В эскадроне был один пулемёт «Мадсен». Кто нёс 7-килограммовый пулемёт, непонятно, то ли Гумилёв, то ли Кропоткин.

За это приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 5 декабря 1915 г. № 1486 Гумилёв награждён знаком отличия военного ордена Георгиевского креста 3-й степени № 108868.

А что это за пулемёт «Мадсен»? Дело в том, что ручные пулемёты в Российской империи никогда не производились. В ходе русско-японской войны Военное ведомство закупило в Дании 280 70-мм пулемётов «Мадсен» с коробчатым магазином на 25, 30 и 40 патронов.

Часть пулемётов поступила в кавалерийские полки, по пулемёту на эскадрон.

В 1911 г. из-за поломок пулемёты «Мадсен» были изъяты из кавалерийских полков и отправлены в крепости. В конце 1914 — начале 1915 г. более-менее годные «Мадсены» отправили на Сестрорецкий и Тульский заводы и вернули в кавалерию.

Начиная с 1915 г. в России стали появляться британские и французские ручные пулемёты.

В 1916 г. у Гумилёва вышел сборник стихов «Колчан», в который вошли стихи на военную тему.

В апреле 1917 г. Гумилёв был награждён орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, но поэт не успел его получить.

Осенью 1916 г. Гумилёв написал целую поэму в честь своего начальника полковника Радецкого. Среди прочего в поэме были слова: «Полковника Радецкого мы постоянно прославляем».

Весной 1917 г. Гумилёв жил в Петрограде у своего старого друга — поэта и переводчика М.Л. Лозинского. Николай Степанович «искренне и наивно возмущался несобранностью, анархией в войсках, тупым мышлением. Постоянно повторял, что без дисциплины воевать нельзя, и задумал ехать на союзный фронт, где ещё, как он думал, была дисциплина, — на Салоникский. Воспользовался содействием М.А. Струве, служившего в штабе, получил командировку от Временного правительства в русский экспедиционный корпус, заграничный паспорт и 1500 рублей. Был зачислен корреспондентом в газету “Русская воля” с окладом 6800 франков в месяц».

Гумилёв прибыл в Париж 1 июля 1917 г. для последующей отправки в Салоники, но на другой день (2 июля) был прикомандирован в распоряжение Представителя Временного правительства генерала М.И. Занкевича.

Увы, ряд современников утверждают, что оставить Гумилёва в Париже потребовала близко знавшая генерала Занкевича Альма Полякова, вдова мультимиллионера банкира Якова Соломоновича Полякова.

«Сохранилось прошение Военного Комиссара Временного правительства Е.И. Раппа о назначении ему офицером для поручений Гумилёва с предоставлением содержания по штатам Тылового управления в Париже. Властью Занкевича поэт ещё до официального утверждения был назначен в распоряжение Раппа с денежным содержанием в размере 30 франков в сутки, “считая таковые с 24 июня с. г.”.

“Дезертирство” русских офицеров с Салоник было достаточно распространённым явлением, что ставило командование русскими войсками в Салониках в затруднительное положение.

Командующий Особой пехотной дивизией генерал Н.А. Лохвицкий телеграфировал в Генеральный штаб, что командированные офицеры на пополнение дивизии “задерживаются в пути без его согласия распоряжением военных агентов и Представителя во Франции. Так, генерал П.М.Таробеев указывал, что дивизия имеет некомплект в 131 офицера, просит всех офицеров, назначенных в дивизию и задержанных в пути, направить по назначению, так как из числа отправленных 32 офицера до сего времени не прибыли.

Прошу телеграфировать, кто именно из офицеров, следовавших в Салоники, оставлен во Франции, так