Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Гумилев такого признания не дождался. Несомненно, это разжигало в нем определенную “профессиональную” ревность. Но я хочу подчеркнуть, что он ни разу не дал этой ревности прорваться, ни разу её не высказал»[66].

В Слепневе. Анна Ахматова (в центре), Мария Кузьмина-Караваева (слева от Ахматовой), Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева (справа от Ахматовой) и другие. 1911 г.

В 1912 г., пользуясь своими связями в Санкт-Петербургском университете, Гумилёв обращается в Академию наук с идеей организации поездки в Восточную Африку с целью сбора этнографических материалов. Энергия, с которой Гумилёв загорелся этой идеей, передалась директору этнографического музея Василию Радлову, который активно лоббировал её реализацию в академических кругах.

В апреле 1913 г. экспедиция во главе с Гумилёвым отправилась в Африку. В мае экспедиция добралась до Абиссинии и с помощью русского посланника Чемерзина получила разрешение на передвижение по стране. Вместе с этим большую помощь в достижении целей учёных оказал турецкий консул в Хараре — сам Гумилёв отмечал его роль в своих путевых записках. Консул организовал встречи членов экспедиции с вождями сомалийских племён, а также сам принял участие в сборе песен местных жителей. В Хараре Гумилёв познакомился с Тэфэри Мэконныном — будущим императором Эфиопии Хайле Селассие, героем борьбы с итальянскими оккупантами.

В Хараре Гумилёв и его коллеги провели несколько месяцев, после чего отправились вглубь Африки. Учёные посетили горную гряду Черчер и достаточно скрупулёзно изучили Восточную Абиссинию, добыв ценный этнографический материал. К сожалению, части дневника, посвящённые этому этапу экспедиции, утеряны. Известно, что уже 1 сентября 1913 г. Гумилёв и его спутники вернулись в Россию.

Из дневника Гумилёва:

«…Ночью мне приснилось, что за участие в каком-то абиссинском дворцовом перевороте мне отрубили голову и я, истекая кровью, аплодирую умению палача и радуюсь, как всё это просто, хорошо и совсем не больно…».

После начала Первой мировой войны, в начале августа 1914 г., Гумилёв записался добровольцем в армию. Вместе с Николаем на войну (по призыву) ушёл и его брат Дмитрий Гумилёв, который был контужен в бою и умер в 1922 г.

Примечательно, что хотя почти все именитые поэты того времени слагали или патриотические, или военные стихи, в боевых действиях добровольцами участвовали лишь двое: Гумилёв и Бенедикт Лившиц.

Гумилёв был зачислен вольноопределяющимся и направлен для прохождения обучения в Гвардейский запасной кавалерийский полк, располагавшийся в Кречевицах под Новгородом. В конце сентября 1914 г. он прибыл с маршевым эскадроном в лейб-гвардии Уланский Её Величества полк, который тогда располагался в Литве, у границы с Восточной Пруссией.

В октябре 1914 г. он со своим полком участвовал во вторжении в Восточную Пруссию, затем, в ноябре 1914 г., полк был переброшен на территорию царства Польского и участвовал в боях за Петроков. За ночную разведку приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 24 декабря 1914 г. № 30 Гумилёв был награждён Георгиевским крестом 4-й степени № 134060 и повышен в звании до ефрейтора. Крест был вручён ему 13 января 1915 г., а 15 января он был произведён в унтер-офицеры.

«…В жизни пока у меня три заслуги — мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю менее всего, с досадной настойчивостью муссируют всё, что есть лучшего в Петербурге… Меня поддерживает только надежда, что приближается лучший день моей жизни, день, когда гвардейская кавалерия одновременно с лучшими полками Англии и Франции вступит в Берлин», — писал Гумилёв из действующей армии 2 января 1915 г. другу Михаилу Лозинскому.

Гумилёв вёл подробнейший дневник военных дней. Корреспонденция Гумилёва с фронта печаталась весь 1915 г. в петербургской газете «Биржевые ведомости» под названием «Записки кавалериста». Отрывок из Записок:

«Помню, был свежий солнечный день, когда мы подходили к границе Восточной Пруссии. Я участвовал в разъезде, посланном, чтобы найти генерала М., к отряду которого мы должны были присоединиться. Он был на линии боя, но, где протянулась эта линия, мы точно не знали. Так же легко, как на своих, мы могли выехать на германцев. Уже совсем близко, словно большие кузнечные молоты, гремели германские пушки, и наши залпами ревели им в ответ. Где-то убедительно быстро на своем ребячьем и страшном языке пулемёт лепетал непонятное.

Неприятельский аэроплан, как ястреб над спрятавшейся в траве перепёлкою, постоял над нашим разъездом и стал медленно спускаться к югу. Я увидел в бинокль его чёрный крест.

Этот день навсегда останется священным в моей памяти. Я был дозорным и первый раз на войне почувствовал, как напрягается воля, прямо до физического ощущения какого-то окаменения, когда надо одному въезжать в лес, где, может быть, залегла неприятельская цепь, скакать по полю, вспаханному и поэтому исключающему возможность быстрого отступления, к движущейся колонне, чтобы узнать, не обстреляет ли она тебя. И в вечер этого дня, ясный, нежный вечер, я впервые услышал за редким перелеском нарастающий гул “ура”, с которым был взят Владиславов. Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня.

На другой день мы вошли в разрушенный город, от которого медленно отходили немцы, преследуемые нашим артиллерийским огнём. Хлюпая в чёрной липкой грязи, мы подошли к реке, границе между государствами, где стояли орудия. Оказалось, что преследовать врага в конном строю не имело смысла: он отступал нерасстроенным, останавливаясь за каждым прикрытием и каждую минуту готовый поворотить — совсем матёрый, привыкший к опасным дракам волк. Надо было только нащупывать его, чтобы давать указания, где он. Для этого было довольно разъездов.

По трясущемуся наспех сделанному понтонному мосту наш взвод перешёл реку… Мы были в Германии.

<..>

Я часто думал с тех пор о глубокой разнице между завоевательным и оборонительным периодами войны. Конечно, и тот и другой необходимы лишь для того, чтобы сокрушить врага и завоевать право на прочный мир, но ведь на настроение отдельного воина действуют не только общие соображения, — каждый пустяк, случайно добытый стакан молока, косой луч солнца, освещающий группу деревьев, и свой собственный удачный выстрел порой радуют больше, чем известие о сражении, выигранном на другом фронте. Эти шоссейные дороги, разбегающиеся в разные стороны, эти расчищенные, как парки, рощи, эти каменные домики с красными черепичными крышами наполнили мою душу сладкой жаждой стремления вперед, и так близки показались мне мечты Ермака, Перовского и других представителей России, завоевывающей и торжествующей. Не это ли и дорога в Берлин, пышный город солдатской культуры, в который надлежит входить не с ученическим посохом в руках, а на коне и с винтовкой за плечами?

Мы пошли лавой, и я опять был дозорным. Проезжал мимо брошенных неприятелем окопов, где валялись сломанная