Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

был расстрелян за то, что организовал в Петрограде подпольную религиозную школу, выходцы из которой вели активную антисоветскую пропаганду в Белоруссии. Нота устанавливала десятидневный срок для удовлетворения всех этих требований, угрожая в противном случае разрывом англо-советского торгового соглашения 1921 г.

Обратим внимание, Керзон угрожал Советской России не войной, как пишут многие советские историки, а лишь разрывом торгового соглашения.

Весомость аргументам Керзона давала расшифровка англичанами всех дипломатических депеш советских послов.

Крым. Ноябрь 1920 г. Либеральные историки расписывают ужасы красного террора. Якобы психически больная Розалия Землячка и троцкисты Бела Кун, Гавен, Пятаков и Ко расстреляли 100 или даже 150 тысяч белых офицеров. Но вот в штаб командарма Фрунзе в Симферополе нагло вваливается в форме и при погонах штабс-капитан Иван Минович Ямченко.

Его немедленно посадили. Капитан сидел часа три и исписал ворох бумаг. Через три дня писанина Ямченко легла на стол председателя Совнаркома. Ильич пришёл в ярость, досталось и Льву Давыдовичу, и Феликсу Эдмундовичу. Из доклада Ямченко следовало, что решительно все наши шифры вследствие их несложности расшифровываются врагами.

Вся наша радиосвязь являлась великолепнейшим средством ориентировки противника. В тесной связи с шифровальным отделением морфлота Врангеля Ямченко имел возможность лично читать целый ряд наших шифровок самого секретного как военно-оперативного, так и дипломатического характера.

В частности, секретнейшая переписка Наркоминдела с его представительством в Ташкенте и в Европе слово в слово известна англичанам, организовавшим специально для подслушивания наших радио целую сеть станций особого назначения. То же относится к расшифрованным свыше ста нашим шифрам.

К шифрам, не поддавшимся прочтению, немедленно присылались ключи из Лондона, где во главе шифровального дела англичане поставили русского подданного Э. Фетерлейна (Фаттерлейн), ведавшего прежде этим делом в России.

Замечу, что Эраст Фаттерлейн был лишь шифровальщиком Николая II. Лучший криптограф России Фаттерлейн создал систему кодов для императорской семьи, МИДа, армии и флота.

В феврале 1917 г. он находился в Царском Селе и дешифровывал телеграммы Александры Фёдоровны императору. Ряд историков предполагают, что Фаттерлейн умышленно искажал смысл телеграмм, спровоцировав выезд Николая II из ставки в Могилёве в Царское Село. В итоге царский поезд попал под контроль заговорщиков, возглавляемых генералом Рузским. Останься царь в Ставке, события могли бы развиваться совсем иначе.

В конце 1917 г. — начале 1918 г. Фаттерлейн каким-то хитрым способом оказывается в Англии, якобы на шведском пароходе. Там он в 1918 г. становится ведущим сотрудником «Комнаты 40».

Ещё осенью 1914 г. Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль создаёт в здании Адмиралтейства дешифровальный центр, получивший название «Комната 40». Фаттерлейн поначалу руководил там русским отделом.

В 1919 г. «Комната 40» была объединена с военной разведкой, и её официально назвали Правительственной школой кодов и шифров GCCS.

Увы, должного вывода из доклада Ямченко в Советской России не сделали и новые варианты советских шифров легко читались Фаттерлейном.

Юрий Либединский. 1930-е годы

Советское правительство поступило вполне логично. 11 мая 1923 г. советское правительство полностью отвергло ультиматум Керзона. По всей стране прошли массовые демонстрации. Повсеместно распевали «Авиамарш»: «На каждый ультиматум воздушный флот сумеет дать отпор». Замечу, что была и неканоническая версия: «…на любой британский ультиматум воздушный флот сумеет дать отпор».

Московские рабочие собрали деньги на покупку девяти самолётов «Фоккер» С.IV, из которых была сформирована особая эскадрилья «Ультиматум».

Ну а 23 мая 1923 г. советское правительство пошло на уступки Англии и удовлетворило большую часть требований Керзона.

Без сомнения, уступчивость Москвы играла определённую роль в победе Лейбористской партии на выборах 6 декабря 1923 г. Было сформировано новое правительство Рамсея Макдональда, которое 2 февраля 1924 г. установило с СССР нормальные дипломатические отношения. (До этого было лишь торговое соглашение.)

Но пора вернуться к Ларисе Рейснер. Лето 1923 г. она провела на даче в Крылатском под Москвой вместе с родителями и Эмилией Петровной, матерью Сергея Колбасьева. Об этом отдыхе Лариса писала:

«На все светлые горячие месяцы деревня единодушно выселяется из своих домов, всеми правдами и неправдами выжимая из жильцов лимонарды, и после вшивого лета, наконец, пьяный и дождливый праздник. Это в 1923 году, в 11 верстах от Дорогомиловской заставы, в 15-ти от ЦК».

«Пишу накануне знаменитого дня; завтра подписываю с издательством 2 контракта: 1) на “Письма с фронта”, 2) “Восток”. На днях была моя “Машин-хане” в “Правде” (24 июня)».

Сразу по приезде из Афганистана «с головой окунулась в Коминтерн. Захватила ещё последние заседания расширенного пленума. Какая честь, какое счастье быть деятельным членом этой великой интернациональной партии. Встретила Луначарского. Перезнакомил со всей немецкой партией. Много говорили с ним о современной и будущей Германии — завязала и тут новые живые ниточки». Речь идёт о III пленуме Исполнительного комитета Коммунистического интернационала (ИККИ). Служебный билет на пленум Рейснер выдали 16 июня. В Коминтерне она работала в женотделе.

Возможно, именно на пленуме Лариса познакомилась с членом президиума Исполкома Коминтерна Карлом Радеком. Это знакомство сыграло большую роль в дальнейшей судьбе Ларисы, но об этом мы поговорим позже.

Летом же 1923 г. Лариса на даче в Крылатском знакомится и с Юрием Либединским. Он везде рекламировал себя в качестве героя Гражданской войны, но на самом деле служил в политотделе Губвоенкомата. С 1919 г. занимался литературой.

«Либединский пригласил Ларису Михайловну на собрание молодых писателей литературной группы “Октябрь”, являвшейся ядром Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП). Лариса Рейснер, как и редактор главного тогда журнала “Красная новь”, в котором печатались писатели—“попутчики”, Александр Константинович Воронский, отрицательно относилась к делению литературы на классы.

“Она сдержала слово, пришла на один из активов МАППа. Раздираемые противоречивыми чувствами, смотрели поэты-комсомольцы на эту красавицу-валькирию: поклониться ли ей или порицать её за «буржуазность», за костюм, хотя и отлично сшитый, как я сейчас понимаю — вполне скромный, за духи, за шляпку. Но когда она заговорила, то вдруг обнаружила такую же, как и у каждого из нас, убежденную страстность. Вечер был посвящен творчеству только что приехавших с Украины талантливых поэтов — Голодного, Светлова и Ясного”.

<..>

А. Безыменский вспоминал, как Лариса Михайловна попросила его тайно узнать номера обуви Голодного и Ясного. Через неделю на следующем собрании по просьбе Рейснер Безыменский пригласил троих поэтов в пустую комнату.

“Лариса Михайловна дважды повернула ключ в двери и душевным голосом произнесла:

— Вот что, товарищи поэты. Стихи у вас хорошие, но выглядите вы не очень фешенебельно. Примите от меня подарок. Не отказывайтесь, надеюсь, вы-то лучше других понимаете, что такое подлинное товарищество в большом и малом.

И Лариса Михайловна вынула из портфеля новые брюки и две пары ботинок… Номер светловских брюк мне выяснить не поручали; все было ясно: очень высок и настолько тощ, что рядом с