Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

не хочу, чтобы началась большая война. Изо всех сил не хочу. Мне снится… всякое снится. Я уже пару месяцев не понимал, куда себя деть — меня тянуло, жгло… и пришли вы. Вот тут я и понял: мне надо, — и улыбнулся вдруг, по-настоящему, широко. — Вдруг у меня впрямь есть судьба?.. Ладно, всё это… лирика. Психология. Вставай, простудишься.

Я встал. У нас с Дэйменом был обалдеть какой резонанс… и очень странная штука вышла. Он хотел защищать нас… и Перелесье, я думаю… а мне хотелось его защитить.

Если уж Дар научился его скрывать — прилетало ему основательно. И долго.

— Иди спать, — сказал Дэймен. — Ты мокрый весь, но если переоденешься, сразу заснёшь.

Я ему руку подал на прощанье — и мы разошлись, он — в казарму, а я — в корпус для гостей. Я шёл и думал: ну да, судьба у него есть. Он Промыслу принадлежит, как мы. Но это как-то не всегда означает, что получится достичь цели или дожить до чего-нибудь хорошего.

Потому что у отца ведь тоже была.

И Око грело меня так, что я холода почти не чувствовал. Око и Дар. Божий огонь.

Мои ребята не спали, само собой. Меня ждали.

Вместо того, чтобы лечь, мы снова устроились вчетвером на том же самом диване — наверное, это у нас воспоминания о Лиловом Чертоге так проявлялись, так казалось тепло и правильно. Сидеть рядом, друг друга греть и разговаривать. Страшно важно.

Потому что у нас был дорожный мандраж. И потому что нужно было всё обсудить.

Дэймена. Ну, никто не возражал.

— Невидимый разведчик — это полезно прям, — авторитетно сказал Рошер. — Тем более, если с Даром. И вообще, он мне нравится. Храбрый разумный парень…

— Только ему всё время паршиво, — сказал Лэрик.

— Ага, — кивнула Глейза. — Мне всё время хочется взять его в охапку, как маленького мальчика, и греть, пока ему не полегчает… Душа у него всё время болит, я чувствую… но ведь нельзя же: он сгорит от смущения, по-моему…

— Перелесцы гады всё же, — сказал Лэрик. — Это же они его затыкали. Как наш Гектор — Нагберта… но там-то смысл был…

— Да уж, Дэймена, по-моему, вообще тыкать не за что…

— Мне показалось, что он готов умереть, — сказал я. — И вот это плохо. Не слишком удачный настрой для боя.

— Ну и что, ну и готов, ну и я готов, мы все…

— Заяц, Валиен же не в том смысле!

— Я точно не в том смысле, — сказал я. — Я только думаю… если бы ему больше хотелось жить, было бы лучше для дела, по-моему… В общем, если у тебя получится его поймать и погреть, леди Глейза, это будет очень правильно и хорошо.

— Я поймаю, а конфетка погреет…

— Ты его перепугаешь до смерти, сюпруг, а старшая добьёт. Добрые такие…

— Ладно, в поезде что-то придумаем…

— Лэрик, — вспомнил я, — а вы почему Око не носите? У Рошера есть, а вы — как язычники…

Августейшие переглянулись, растерянно.

— Да как-то…

— Я, когда была маленькая, всё время надевала, — сказала Глейза. — А мама снимала. У нас же церемониал, форма… на шее то бархатная ленточка, то колье, то ещё что-то, что полагается…

— А мне было лет шесть, когда отец меня позвал и своё надел, а мать сняла и выдала, что я непременно потеряю, порву цепочку или что… Потом я полгода, наверное, носил дядькино… пока Даурин не сказал матери, что это очень и очень дурная примета, рискованно-опасно, ля-ля-ля — и она у меня и это Око отобрала. Кажется, с тех пор и не ношу. Чтоб не нарываться лишний раз.

— В общем, маме не слишком нравилось, когда мы носили, — подытожила Глейза. — А Ильсора, кажется, даже не пыталась надевать.

— Мать точно не слишком светлое существо, — сказал Лэрик. — Правда, я думаю, она вообще не понимала, что делает.

— Хорошо бы вам обереги раздобыть, — сказал я. — Я в следующий раз Ричарда попрошу. Он знает одного наставника святой жизни, может, попросит, чтоб благословил вам…

— Кстати, правильно, — сказал Рошер. — Не помешает.

Мы так и не смогли заснуть до рассвета… ну как — до рассвета… не рассвет и был. Серая муть. Мы на юг привезли плохую погоду: разницы нет между рассветом и сумерками, дождь снова зарядил с утра.

Поезд пришёл очень рано. Мы слышали, как он шёл, как грохотали и стонали колёса — и паровозный гудок. Когда этот гудок загудел, у моих ребят такие лица сделались…

Да ладно, наверное, и у меня — ровно такое же.

Потому что мы все, кажется, почувствовали, что в нашей жизни кончилось… даже не знаю, как определить… что-то важное кончилось. Может, детство уже ушло совсем, до капли. Или наша подготовка кончилась, наше время на то, чтобы что-то в себе и в обстановке понять. Что сумели понять, чему сумели научиться — то наше… а всё остальное… может быть, когда-нибудь потом.

Если будет это «потом».

Мы даже не стали дожидаться, когда за нами придут. Мы собрали наши рюкзаки, и Лэрик сунул в кармашек рюкзака пистолет без обоймы, чтобы потом его зарядить, а Рошер забрал свой автомат. И мы вышли на плац, где моросил дождь, а туман стоял такой, что хоть в горсть его собирай. Ещё некоторое время слушали, как в тумане происходит что-то, как собаки лают у караульных и на псарне, или как это правильно зовётся, как кто-то крикнул: «Пятое и шестое отделение — на разгрузку вагонов!» — и сразу эти солдаты загрохотали сапогами…

Мы так простояли минут пять, я думаю, в тумане, молча, прижимаясь друг к другу плечами. Стояли и ждали. И к нам впрямь пришли: сам Индар, прекраснейший мессир канцлер собственной персоной, офицеры-лешаки, Эдна с чемоданом и Дэймен с рюкзаком.

— Доброе утро, ягнятки, — сказал Индар. — Я пришёл пожелать вам счастливого пути… и всяческой удачи пожелать, от себя и от имени государя Рэдерика. Мы все будем за вас молиться… кто кому сможет. Ричард передал рапорт капитана Дэймена и ваши пожелания, я и королевский штаб полагаем, что препятствий нет, он может отправляться с вами. На нашу помощь можете рассчитывать всецело, сделаем всё, что будем в силах сделать… След вы здесь оставили заметный. Предположу, что надолго.

— Мы тоже желаем удачи, — сказал Лэрик. — И долгого мира.

Индар вздохнул, как живой человек, и махнул рукой.

— Долгого мира… кому в наше время можно желать долгого мира, принц Лэрик… Мы все играем в забавные игры, которым боги научили нас… Постараемся не