Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Следом за ним было выдвинуто требование отмены смертной казни даже по приговорам военных судов. Тщетно министр юстиции Щегловитов и военный прокурор Павлов приводили цифры: в марте революционерами убито 50 представителей власти, в апреле – 56, в мае – 122… Их просто не слушали; Павлову и говорить-то не дали, прогнали с трибуны криками «Убийца! Палач!» Дума открыто и радостно шла на конфликт с правительством и с царем. Эйфория, закружившая головы депутатам в тот солнечный весенний день 27 апреля, надолго поселилась под куполом большого зала Таврического дворца. Каждая новая смелая речь, каждый выпад против власти, каждое заведомо неприемлемое для правительства предложение взвинчивали экзальтированных «избранников народа», предводительствуемых кадетами. Эти последние почему-то не сомневались: еще один, последний и решительный натиск – и стена рухнет, правительственный лагерь в ужасе разбежится, царская власть исчезнет как сон, и настанет в России светлый рай либеральных ценностей, гражданское общество, правовое государство, управляемое, конечно же, ими, кадетами. В президенты или, на худой конец, в премьеры при бессильном «конституционном» монархе намечали профессора Муромцева, а еще лучше – профессора Милюкова.

И вновь до боли знакомая картина, не правда ли? Этот наивный гражданственно-правовой романтизм, эта слепая вера в святую истинность западноевропейских буржуазных ценностей. Эта уверенность в своем праве говорить от имени многомиллионного народа и в знании простых рецептов, способных привести народ к счастью. Эта вообще самоуверенность людей, никогда ничем не управлявших, профессоров, адвокатов, средней руки литераторов, готовых делить между собой министерские портфели. Как похоже на раннего Собчака, раннего Гайдара, на многих других – забытых или убитых – деятелей времен перестройки и распада СССР… С другой стороны – как не вспомнить и 1993 год, лихую эскалацию противостояния законодательной и исполнительной власти, сладострастие в осуществлении насилия над всенародно избранным парламентом… «Есть упоение в бою». Заканчивалось все всегда одинаково: крахом одних, кровью других, беззаконным захватом власти третьими.

А что правительство? Оно вело себя до странности пассивно, как будто репетировало свой будущий позорный крах в феврале семнадцатого. Премьер-министр И. Л. Горемыкин, сменивший обанкротившегося Витте, мирно дремал на заседаниях Думы. На заседаниях Совета министров, впрочем, он тоже порой дремал. Министрам, по наивности или по долгу службы пытавшимся выступать с думской трибуны, депутаты кричали: «В отставку!» и блокировали их предложения. В свою очередь, министры вместе с покладистым Государственным советом отвергали думские проекты. За 73 дня существования первой Думы один-единственный законопроект прошел все инстанции и «восприял силу закона», а именно: правительство предложило выделить 50 миллионов рублей на оказание помощи голодающим; Дума, в пику правительству, сократила сумму до 15 миллионов; Государственный совет одобрил, а государь подписал.

Единения «лучших людей от народа» с царем и его чиновниками не получилось. Вечером восьмого июля государь в своем петергофском Нижнем дворце долго совещался с послушным Горемыкиным, с петербургским градоначальником фон дер Лауницем и с министром внутренних дел Столыпиным. Последнего даже пригласил отобедать вдвоем на балконе, с видом на залив. Итог совещаний был обнародован утром девятого, в воскресенье: указ о роспуске Думы, Манифест о сохранении в неизменности принципов всесословного представительства, указ об отставке Горемыкина и о назначении Столыпина главой правительства. Таврический дворец по приказу градоначальника был оцеплен полицией. Роспуск первой Думы обошелся без серьезных эксцессов.

Полутеневой Лопухин

«Дело дрянь. Все наделало наше посещение приятеля. Он сказал все, что я ему говорил, и что Вы ему угрожали… Рассказал про три письма, которые он дал, как оказывается, кому-то другому (из радикалов) отправлять и читал их свидетелям-радикалам до отправки…» В сбивчивых строчках бешеный пульс смертельно напуганного человека. Писал их гений террора и провокации Азеф начальнику петербургского Охранного отделения Герасимову. Письмо целиком было оглашено на судебном заседании Особого присутствия Сената в апреле 1909 года. Как и это, адресованное отставному действительному статскому советнику Лопухину: «…Вы примете во внимание мою судьбу, и главное, судьбу моей семьи. Они ничего не знают, ничего не имеют. От них отвернутся, все они будут убиты со мною, если не физически, то нравственно. Прошу Вас, поймите это положение и сжальтесь над ним…» Тот же Азеф пишет. Продал душу дьяволу, и вдруг понял: сейчас за ним придут! Впрочем, в клубке провокаций и предательств, свившемся вокруг Азефа, все души проданы. Душа Лопухина тоже. Кто он – этот «приятель» и предатель Азефа, респектабельный барин, полутеневой Лопухин?

По черным и парадным лестницам

Когда я был маленький, меня прогуливали по Таврической улице. Я запомнил дом, светленький такой, с фризом из лепных венков и красивыми решетками балкончиков. Рассказывала мне мать: после войны тут жила ее школьная подруга, француженка настоящая, из Парижа, Эльян, по-свойски Эльянка. Собственно, она наполовину была француженка: отец ее явился во Францию с русским корпусом в 1915 году. В России грянула революция, на родину не попасть. Женился на парижанке, вступил во французскую компартию и в конце тридцатых приехал в Советскую Россию с семьей строить светлое будущее. Тут его, понятное дело, репрессировали. Потом – война, блокада. Маман с детьми отправили в эвакуацию, то ли в Сибирь, то ли на север. Вернувшись, Эльянка поражала питерских одноклассниц освоенным на «северах» искусством сморкаться при помощи пальцев без посредства платка: такое было неведомо в те времена в культурном Ленинграде. Потом маман, стопроцентную француженку, выслали куда-то как «чуждый элемент». Да и сама Эльянка уехала, следы ее затерялись. В этом доме она жила, в коммуналке, на третьем этаже, подниматься по черной лестнице.

Сейчас уже не вспомнить, по какой именно лестнице. Как знать, возможно, с темной лестничной площадки отворялась дверь на кухню большой барской квартиры, которую занимал в этом доме в начале ушедшего века бывший директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин. Его карьера оборвалась в 1906 году: был уволен с государственной службы без пенсиона и переехал с казенной квартиры сюда, на Таврическую, дом 7. Он, конечно, ходил по парадным ступеням и о существовании черного хода мог даже не догадываться – что ему за дело до мира кухарок и дворников. Но пришлось-таки задуматься о превратностях судьбы: отпрыск рода, состоящего в свойстве с царской династией, был приговорен к пяти годам ссылки в места не столь отдаленные, примерно в те же, куда разновременно отправилось Эльянкино семейство.

Из стенограммы суда Особого присутствия Сената, 28 апреля 1909 года:

«Первоприсутствующий сенатор Варварин: Объявляю заседание Особого присутствия Правительствующего Сената открытым. … (Обращается к подсудимому.) Ваше имя, отчество, фамилия.

Лопухин: Алексей Александрович Лопухин.

Первоприсутствующий: Вы отставной действительный статский советник? Вам 45 лет от роду?

Л.: 45 лет.

П.: Вы проживаете в Петербурге?

Л.: Я в Петербурге с 1900 года.

П.: Вы уроженец Тамбовской губернии?

Л.: Московской…»

Затем оглашается обвинительный акт. После сего:

«Первоприсутствующий: Признаете себя виновным?

Лопухин: Нет, не признаю».

Обвинялся он