Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

не менял своего мнения — я просто говорю в разных контекстах с разными эпистемическими стандартами. Но это кажется неправильным. Точно так же вы могли бы сказать в контексте низких стандартов:

(3) Сара знает, что почта открыта в субботу.

Тогда как я в контексте высоких стандартов мог бы сказать, что нет, утверждение (3) неверно:

(4) Сара не знает, что почта открыта в субботу.

В подобной ситуации третьему лицу может показаться, что мы с вами явно расходимся во мнениях относительно того, обладает ли Сара этим знанием. Но с точки зрения контекстуализма и вы, и я можем высказывать истину. А раз так, то неясно, в чем именно заключается наше несогласие.

Внимательный читатель наверняка заметил, что это проблема, аналогичная проблеме несогласия, с которой сталкиваются метаэтические релятивисты. Контекстуалист в эпистемологии — это своего рода релятивист в отношении приписывания знания. Она утверждает (приблизительно), что фраза «S знает, что p» означает, что убеждение S в том, что p, правомерно, исходя из эвиденциальных норм N, и допускает, что N может меняться от контекста к контексту, точно так же как этический релятивист допускает, что этические нормы могут меняться от места к месту.

В ответ на это нормо-экспрессивист, следуя за Гиббардом (Gibbard 1990), мог бы возразить, что этические и эпистемические утверждения представляют собой не репрезентацию того, что правомерно относительно норм, а скорее выражение приверженности этим нормам. То есть эпистемический экспрессивист может отвергнуть контекстуализм в пользу взгляда, согласно которому предложение «S знает, что p» служит инструментом для выражения приверженности некоторому набору эвиденциальных норм. Тогда кажущееся варьирование стандартов знания можно объяснить тем, что в различных контекстах употребления слова «знает» одобряются разные эвиденциальные нормы. В таком случае интуитивные представления о перемене мнения и о несогласии можно объяснить через своего рода «несогласие в установках», которое сопутствует одобрению разных норм. (Именно такого рода аргумент в пользу эпистемического экспрессивизма более подробно разбирается в работе Крисмана (Chrisman 2022, гл. 8), хотя в конечном счете автор не разделяет эту позицию.) Одно из преимуществ данного аргумента в пользу эпистемического экспрессивизма состоит в том, что он не зависит от предварительного принятия этического экспрессивизма.

Мы вкратце рассмотрели некоторые аргументы в пользу экспрессивизма в отношении эпистемической нормативности как формы метаэпистемологического антиреализма. В завершение этого раздела стоит также задаться вопросом, предлагает ли другое основное антиреалистическое направление в метаэтике — теория ошибок / фикционализм — альтернативную форму метаэпистемологического антиреализма. Традиционно некоторые философы разделяют своего рода радикальный скептицизм, который можно истолковать как форму эпистемологической теории ошибок. Философ не становится сторонником эпистемической теории ошибок лишь потому, что считает, будто мы не знаем большей части того, что, по нашему мнению, мы знаем; ведь пока человек допускает существование хотя бы какого-то знания, он признает и истинность некоторых возможных приписываний знания. Но если бы кто-то полагал, будто сама идея знания (и/или обоснованного убеждения) содержит в себе некую ошибку, из-за которой знание (и/или обоснованное убеждение) в принципе не может существовать, то такой мыслитель был бы метаэпистемологическим сторонником теории ошибок. Классические стоические аргументы в пользу скептицизма порой носят именно такой характер. А в более недавнее время сторонники теории ошибок в отношении нормативности в целом стали выдвигать аргументы против реальности оснований — как практических, так и эпистемических (см. Олсон 2011). Это также порождает одну из форм метаэпистемологической теории ошибок.

Разумеется, в этом кратком обзоре мы далеко не исчерпали все возможности метаэпистемологического теоретизирования и даже не успели как следует освоиться на этой территории. Тем не менее я надеюсь, что данное обсуждение помогло вам увидеть некоторые вопросы, которые составляют предмет дискуссий, активно ведущихся в современной литературе.

•. МЕТАНОРМАТИВНАЯ ТЕОРИЯ.

В начале этой книги мы задались вопросом об источнике морали. Откуда берутся этические обязанности? Что делает что-либо этически хорошим или плохим? Подобные вопросы можно истолковать как причинно-исторические, а можно — как объяснительно-обосновывающие. В любом случае в самом сердце метаэтики лежит загадка, связанная с тем, как нам осмыслить разницу между ситуацией, в которой нет этических обязанностей и ценностей, и ситуацией, в которой они есть. Более того, когда мы считаем, что этические обязанности и ценности существуют, мы полагаем, что они влияют на то, как нам следует поступать. То есть мораль, по-видимому, создает основания для действия. Как это работает?

Но это не единственная загадочная философская тема в этой области. Вспомним еще раз наш пример с сотрудницей Facebook Фрэнсис Хауген, которая предала огласке внутренние документы компании, свидетельствующие о том, что руководство знало о негативном влиянии Instagram на психическое здоровье девочек-подростков. Ранее мы спрашивали, был ли ее поступок правильным с ее стороны. Но этот вопрос явно можно истолковать так, что он не будет сугубо этическим.

Например, представьте, что вы друг Хауген и вас больше всего волнует ее личное благополучие. В таком случае вы можете задуматься, будет ли разглашение документов правильным шагом с ее стороны, ориентируясь исключительно на то, как это действие отразится на ее благосостоянии. Например, потеряет ли она работу, подадут ли на нее в суд, столкнется ли она с сильнейшим стрессом и так далее? Как ей следует поступить в свете этих соображений?

Заданный таким образом вопрос касается не этики, а благоразумия. Тем не менее мы можем задать вопросы «второго порядка» о статусе возможных ответов на этот вопрос. Существуют ли в реальности объективные факты «где-то там» относительно того, что является правильным с пруденциальной точки зрения? Если да, то каковы эти факты (натуральные или ненатуральные) и как мы их познаем? Какова связь между суждениями о пруденциальной правильности и мотивацией к действию? Для этой области исследования нет общепринятого названия, но мы можем назвать ее «метапруденциальной теорией».

Наряду с метаэпистемологией она представляет собой еще один способ расширить и адаптировать к другим областям тот тип теоретизирования, который применяется в метаэтике. Но я упоминаю об этом здесь потому, что мы можем пойти еще дальше и задаться вопросом, как соотносятся друг с другом этика и благоразумие. То есть, если признать, что этика и благоразумие — не одно и то же, можно спросить, как Хауген следует поступить с учетом всех обстоятельств. Иными словами, учитывая каждый значимый фактор — от этики и благоразумия до всего остального, что может иметь значение, — что она имеет больше всего оснований сделать?

Точно так же некоторые философы задаются вопросом, можем ли мы иметь не только эвиденциальные основания для убеждений, но и пруденциальные или