Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

о нормативности в целом. Некоторые философы полагают, что существует такое понятие, как всестороннее «должен», где этические соображения являются лишь одним из факторов, определяющих, как человек всесторонне «должен» поступить. В заключение мы рассмотрим, как показывают себя наши традиционные метаэтические теории, когда они адаптируются в метанормативные теории.

•. ПЛОТНЫЕ ЭТИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ.

Мы видели, как Дж. Э. Мур использует аргумент открытого вопроса для критики теорий, пытающихся дать редуктивное определение понятию «хорошее». Мы также узнали об аргументе А. Дж. Айера, согласно которому утверждения вроде «Кража — это плохо» выражают скорее конативную установку, нежели убеждение. Поскольку эти философы оказали огромное влияние на метаэтику XX века, фокус метаэтических теорий в основном сместился на такие термины и понятия, как «хорошее/плохое» и «правильное/неправильное». Но могло ли это оказаться ошибкой?

Бернард Уильямс (1985) утверждает, что обыденное моральное мышление и дискурс в равной или даже в большей степени вращаются вокруг таких понятий, как жестокость, мужество, благородство, богохульство, щедрость, нечестность, доброта и грубость. Эти понятия известны как «плотные» этические понятия. Идея Уильямса состоит в том, что сам факт повсеместного использования нами подобных понятий ставит под удар концепции, отрицающие, что этические высказывания отражают реальность. Ведь эти понятия кажутся как минимум отчасти дескриптивными. По крайней мере, часто представляется, что из этических суждений, задействующих плотные понятия, можно вывести определенные внеэтические факты, а это мешает рассматривать подобные этические высказывания как чистое выражение конативных установок. Более того (хотя сам Уильямс не делает на этом акцента), плотные понятия создают трудности и для сторонников теории ошибок, и для фикционалистов, полагающих, что этических свойств как элементов объективной реальности на самом деле не существует. Дело в том, что использование таких понятий настолько укоренено и переплетено со многим из того, о чем мы думаем и говорим, что было бы крайне несправедливо утверждать, будто за всем этим кроется онтологическая ошибка.

Действительно, наблюдение Уильямса может сулить неприятности даже для сильных форм нонатурализма, подобных концепции Мура. Такие черты, как мужество, богохульство и целомудрие, кажутся гораздо более подходящими кандидатами на роль этических свойств, которые можно редуцировать к естественным свойствам или показать их совместимость с ними, нежели «хорошее» или «правильное». Соответственно, если прийти к убеждению, что метаэтика должна сосредоточиться скорее на плотных, нежели на тонких понятиях, то можно преисполниться еще большего скепсиса в отношении нонатуральных этических свойств.

QU1: Если «мужественный» и «добрый» — это «плотные» этические термины, то что такое «тонкий» этический термин? Что делает его тонким?

Очевидным ответом на этот ход мысли является попытка аналитически разделить этический и внеэтический компоненты в плотных понятиях. Возможно, термин «мужественный» просто означает: (i) иметь склонность противостоять опасности, (ii) что является хорошим. Первая часть охватывает внеэтический компонент и может трактоваться как прямо отражающая естественные свойства, а вторая часть берет на себя этический компонент и может быть проанализирована одним из традиционных способов. Эта идея известна как редукционизм в отношении плотных этических понятий.1 Если удастся применить этот подход ко всем плотным этическим понятиям, то традиционные метаэтические дискуссии в значительной степени сохранят свою силу.

Однако Уильямс и другие авторы утверждают, что редукционизм не сработает. По их мнению, внеэтический и этический компоненты слишком тесно переплетены, чтобы их можно было разделить. Либо же (что близко по смыслу) они заявляют, что у свойств, выражаемых плотными этическими терминами, нет никакой бесспорной внеэтической «формы». Их базовая мысль состоит в том, что понимание того, что значит быть мужественным, непристойным, целомудренным, добрым и т. д., слишком глубоко увязано с практической ориентацией на совместную жизнь в конкретном моральном сообществе. Из-за этого его невозможно свести к какому-то якобы универсальному внеэтическому описанию, дополненному общим применением тонкого этического понятия вроде «хорошего» или «неправильного».

Если это верно, то, возможно, нам следует признать существование нередуцируемо оценочных терминов, которые к тому же описывают специфически этические черты реальности. А поскольку их нельзя свести к небольшой горстке тонких этических свойств, любые попытки уместить этические свойства среди естественных (натуральных) свойств обречены на провал. Впрочем, столь же несостоятельными окажутся и попытки обосновать признание лишь нескольких «нонатуральных» свойств.

Поначалу может показаться, что эту проблему стоит попытаться решить в рамках одной из традиционных метаэтических теорий. Однако Уильямс доказывает, что само существование плотных этических понятий и их значимость для этики обнажают фундаментальный изъян в традиционном метаэтическом теоретизировании. Вместо того чтобы выстраивать теории вокруг якобы универсальных тонких этических понятий и затем пытаться распространить их на плотные этические понятия, он предлагает принять разнообразие культурно-специфических наборов плотных этических понятий и признать, что именно они составляют ядро того понятийного аппарата, с помощью которого люди мыслят об этике и обсуждают ее.

Ввиду этого он предлагает переориентировать метаэтику на осмысление нашего собственного набора этических понятий и того, к чему они отсылают, не предполагая их универсальности. Если мы последуем за ним в этом направлении, то сами вопросы о природе этических фактов вообще или о мотивационной силе этических суждений вообще покажутся ошибочными, так как нет причин полагать (как мы делали до сих пор в этой книге), будто об этих вещах в целом можно сказать что-то действительно проясняющее.

Ключевой момент: Если плотные этические понятия не сводятся к тонким этическим понятиям в сочетании с внеоценочным содержанием, но при этом играют центральную роль в нашем этическом мышлении и дискурсе, это может заставить нас переосмыслить сам подход к метаэтике.

В ходе более современных дискуссий вокруг плотных этических понятий предпринималось несколько попыток оспорить революционный вывод Уильямса, однако вопрос все еще остается открытым. Я кратко упомяну здесь три идеи, чтобы помочь вам сориентироваться в этой дискуссии.

Во-первых, некоторые философы (см. прежде всего: Hurley 1989) согласны с Уильямсом в том, что плотные понятия нередуцируемы, но они утверждают, что ни плотные, ни тонкие термины не следует считать основой нашего этического мышления и дискурса. В результате эти философы полагают ошибочным утверждение, будто традиционная метаэтика неверно сфокусирована. Возможно, то, чему мы научились в ходе изучения традиционных теорий о тонких этических понятиях, может быть переосмыслено для объяснения плотных этических понятий, даже несмотря на то, что последние не сводятся к первым. И, возможно, попытка сделать это заставит нас пересмотреть наши представления о некоторых из этих традиционных теорий, но всё это вполне согласуется со стремлением к рефлективному равновесию в метаэтике.

Во-вторых, другие философы (см. прежде всего: Elstein and Hurka 2009) утверждают, что плотные этические понятия можно проанализировать через тонкие этические понятия, если только не настаивать на полном