Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

их разделении на этический и внеэтический компоненты. Их идея состоит в том, что тонкие этические понятия могут быть неразрывно вплетены в анализ плотного этического понятия, но при этом всё же распознаваться как единственный этический компонент этого понятия. Например, возможно, слово «мужественный» означает склонность идти навстречу опасности ради того, что является благом. В таком анализе нет двух раздельных компонентов, однако единственным этическим понятием, используемым для объяснения значения плотного термина, по-прежнему остается тонкое этическое понятие «благо». Таким образом, это всё же представляет собой редукцию плотного к тонкому.

В-третьих, еще одни философы (см. прежде всего: Väyrynen 2013) утверждают, что оценочный аспект использования нами плотных этических терминов обусловлен не их семантическим содержанием или тем, к чему они отсылают, а скорее прагматическими особенностями тех разговоров, в которых эти термины обычно употребляются. (Это отсылает к гибридному когнитивизму, обсуждавшемуся в главе 7, — концепциям, которые переносят экспрессивный компонент этических высказываний из семантики в прагматику.) Аргумент в пользу отнесения оценочного аспекта плотных терминов к прагматике состоит в том, что оценочный компонент плотного этического термина часто является «отменяемым». Например, хотя слова о том, что нечто является кощунственным, обычно подразумевают, что говорящий считает это чем-то плохим, это подразумевание может быть отменено, если говорящий продолжит и скажет что-то вроде: «но вообще-то я терпеть не могу религиозное благочестие». Это служит определенным свидетельством того, что соответствующие понятия не являются оценочными семантически, а скорее просто в большинстве случаев используются прагматически в оценочном ключе.

Размышляя над темой плотных этических понятий, вам нужно будет решить, считаете ли вы, что редуктивная или прагматическая стратегия в конечном счете может сработать. Если нет, то, возможно, вы согласитесь с Уильямсом в том, что нам необходимо полностью переосмыслить традиционный подход к метаэтическим вопросам. Некоторые из ответов, которые мы рассматривали в предыдущих главах, всё еще можно адаптировать, однако условия теоретического анализа затрат и выгод могут оказаться совсем не такими, какими мы их себе представляли.

•. МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЯ.

До сих пор в этой книге мы концентрировались на вопросах второго порядка об этике: что значит сказать, что какое-то действие является правильным/неправильным? О чем мы думаем, когда думаем о том, что какой-то человек или результат является хорошим/плохим? Но мы, очевидно, можем задать очень похожие вопросы об убеждении и знании: что значит сказать, что какое-то убеждение является обоснованным/необоснованным? О чем мы думаем, когда размышляем о ценности знания или о том, почему истинное убеждение — это хорошо? Эта параллель убедила многих философов в том, что эпистемология — это нормативная дисциплина, подобная этике,2 из чего напрашивается вывод, что должно существовать исследование второго порядка, посвященное статусу эпистемической нормативности, очень похожее на то, что мы делали до сих пор в этой книге применительно к этике.

Более того, даже за рамками теоретических дискуссий в эпистемологии общепринято рассуждать о том, является ли то или иное убеждение разумным, обоснованным или рациональным. Это явно схоже с тем, как мы говорим о действиях как о разумных, обоснованных или рациональных. Из-за этого мы также можем задавать вопросы о статусе обыденного эпистемического мышления и дискурса, аналогичные вопросам, которые мы исследовали ранее в этой книге относительно статуса обыденного этического мышления и дискурса. Это самое начало метаэпистемологии.

Вопрос 2: Можете ли вы назвать какие-либо другие области, параллельные метаэтике и метаэпистемологии? Что делает их параллельными?

И это только начало. Как и прежде, мы можем конкретизировать вопросы о статусе той или иной нормативной области, разделив их на вопросы метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания. В данном случае, иными словами, мы можем спросить о метафизике знания и обоснования: являются ли эти свойства объективными, существующими «там, вовне», в реальности; и если да, то какова их природа? Мы можем спросить об эпистемологии эпистемологии: когда мы знаем, что кто-то что-то знает, откуда мы это знаем? Мы можем спросить о значении эпистемических утверждений: представляют ли они собой репрезентацию реальности, выражение отношения или что-то еще? Наконец, мы можем спросить о том, что происходит в сознании человека, выносящего эпистемическое суждение: мотивирует ли меня суждение о том, что я должен верить, что p, автоматически к какому-то конкретному действию?

МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ

По большому счету, философы лишь недавно начали обращаться к этим метавопросам об эпистемическом мышлении и дискурсе. Поэтому гораздо сложнее очертить набор канонических метаэпистемологических теорий, состоящих из взаимосвязанных обязательств в этих четырех областях. Тем не менее, я думаю, будет справедливым сказать, что традиционный проект анализа знания — например, как обоснованного истинного убеждения — основывался на предположении, что знание и обоснование являются реальными отношениями, существующими каким-то образом «там, вовне», как часть объективной реальности. Этот проект предполагает метаэпистемологический реализм, который шел бы рука об руку с допущением, что эпистемические высказывания носят репрезентативный характер, а эпистемические суждения подобны убеждениям, а не желаниям.

Оказавшись в области реализма, следующий же вопрос, который мы должны себе задать, является метафизическим: вписываются ли соответствующие фрагменты реальности в натуралистическую онтологию? В эпистемологическом случае это сводится к вопросу о том, являются ли такие отношения, как знание и обоснованность, естественными отношениями. Многие версии релиабилизма в отношении обоснования и знания близки натуралистическому мировоззрению. Основная идея этих теорий заключается в том, что обоснованность убеждения зависит от того, сформировано ли оно процессом или методом, который имеет тенденцию приводить к истине. И пока это статистическое понятие «тенденции приводить к истине» рассматривается как натуралистическое, эти теории, по-видимому, трактуют обоснование как натуралистическое отношение.

Вопрос 3: Если человек является натуралистом в отношении эпистемического обоснования, каковы будут его взгляды в философии языка и сознания на эпистемические высказывания и выражаемые ими суждения?

Другие эпистемологи настаивают на том, что обоснование — это неразрывно нормативное понятие (возможно, тесно связанное с другими парадигматически нормативными понятиями, такими как вера в силу оснований или вера так, как должно). Сторонник этой точки зрения согласится, что надежность имеет какое-то отношение к обоснованию, но будет утверждать, что не существует конкретной степени надежности, которая в сумме давала бы обоснование. Это, в свою очередь, ведет некоторых метаэпистемологов к принятию формы нонатурализма в отношении обоснования. Это взгляд, точно так же как и нонатурализм в метаэтике, согласно которому эпистемические суждения претендуют на то, чтобы представлять реальность, и некоторым из них это удается, но представляемые факты не вписываются в натуралистическое мировоззрение (см. Cuneo 2007).

Еще один способ обосновать разновидность нонатурализма в метаэпистемологии — использовать аргумент открытого вопроса Мура как призму, через которую