Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

ломающих судьбы — болеть за них, потому что остальные еще хуже. Это же идеология Первого канала в чистом виде — «Россия» на такие признания не решается, как не решилась и показать «Однажды в Ростове».

А альтернатива дозированному злу чекизма — это старший лейтенант КГБ Фурманюк, который не выдержал такой работы, запил, а потом прочитал Евангелие, отпустил бороду и пошел бродячим проповедником по Дону. Самый неправдоподобный и самый положительный герой сериала — до такой степени неправдоподобный и положительный, что, кажется, только для того и придуман, чтобы показать, что на самом деле нет альтернативы пребыванию в системе и конкретно — службе в КГБ.

Но на самом деле именно так и есть — дозированное зло так и остается злом, а моральный релятивизм приводит к подлости, так что лучше с бородой и Евангелием, чем с погонами и пистолетом.

Оксана Киянская, Давид Фельдман,

«Очерки истории русской советской

литературы и журналистики

1920-х — 1930-х годов»

По странному закону российского книжного рынка хорошая книга обязательно должна быть замаскирована под плохую, чтобы, не дай бог, никто не догадался, что ее стоит купить и прочитать. На обложке книги Оксаны Киянской и Давида Фельдмана — чекистское здание на Лубянке, и памятник Дзержинскому, и большая красная звезда, и надпись «Портреты и скандалы»; в магазинах много таких книг о тайнах Смерша, спецоперациях Судоплатова, с недавних пор — о борьбе с бандеровцами, а совсем для эстетов — черные маги из ОГПУ и рыцарские ордена внутри НКВД, Лубянка и Вальгалла. Оформленная в стиле такой литературы, книга Киянской и Фельдмана, вероятно, должна рассчитывать на внимание любителей чекистского трэша, а тот читатель, которому она, скорее всего, нужна, ее просто не заметит. Обложка — это первая линия защиты этой книги от читателя.

Есть и вторая — название и его буквальное значение; книга называется «Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920-х — 1930-х годов», и первую ее треть действительно составляют короткие литературоведческие очерки о Нарбуте, Пильняке, Бабеле и Евгении Петрове, такие нормальные журнальные мини-расследования, вполне интересные (Киянская и Фельдман, кажется, первыми выяснили, чем была вызвана и как организована полемика Буденного с Бабелем о «Конармии» и почему Бабелю после статей Буденного ничего не было; в очерке о Пильняке объясняются — тоже, вероятно, впервые — его самоубийственный шаг с «Повестью непогашенной луны» и причины, по которым его арестовали только через одиннадцать лет после такого отчаянного антисталинского выпада), но не более того; сборник журнальных статей, даже самых хороших, как правило, не заслуживает восторженных отзывов.

И только на 151-й странице становится ясно, что это такой вызванный неприятными особенностями книжного рынка и конкретного издательства квест, который обложкой с Дзержинским и необязательными очерками сбивает с толку и прячет от читателя собственно книгу — как раз ту, что заслуживает всяческих восторгов, отдельного издания в красивой обложке и хорошим тиражом («Очерки» вышли 600 экземплярами) и даже экранизации. Тот случай, когда зла не хватает: перед нами, может быть, лучший русский нон-фикшн последнего года, но он надежно спрятан под такой обложкой и набором дополнительных текстов. Честно могу сказать, что я, хоть и интересуюсь советской литературой, просто не заметил бы такую книгу, если бы не читал Киянскую в Фейсбуке, и в этой случайности есть какая-то ужасная несправедливость: издатель потом скажет Киянской и Фельдману — вот видите, ваши шестьсот экземпляров не разошлись, люди хотят Проханова про Крым. А люди просто не знают!

* * *

Спрятанная книга называется «Судьба и эпоха Якова Бельского». Кто такой Бельский? В Википедии написано, что «советский писатель, журналист, художник-карикатурист, представитель “южнорусской школы” в литературе и журналистике», но — я спрашивал — статью в Википедии сама Киянская и написала, кроме них с Фельдманом до Бельского нет и не было никому никакого дела, его даже реабилитировали в числе последних в 1990 году, потому что от него вообще ничего и никого не осталось, ни одного родственника, некому было поинтересоваться. И в проекте Сергея Пархоменко «Последний адрес» табличку с именем Бельского на доме, в котором он жил на Петровке, проспонсировала также Оксана Киянская, больше некому. А это же очень важно — сказать о человеке, что он был.

Итак, кто такой Бельский? Известный, наверное, всем (только имя не упоминалось) эпизод его биографии — это арест Катаева одесской Чекой в 1920 году, многократно описанный самим Катаевым в его прозе от «Отца» до «Вертера». Известно, что Катаева должны были расстрелять, но его спасло в буквальном смысле чудо, а именно — некий знакомый по дореволюционной одесской богеме, оказавшийся большим чекистским начальником и случайно зашедший в кабинет, где допрашивали Катаева. Вот этот начальник — это и был Бельский.

Его биография — вся, от рождения до расстрела в тридцать седьмом году, — неотличима от биографий остальных людей, которых в энциклопедиях называют «южнорусской школой»; если пересказать ее без имени, то люди будут гадать, кто это — Ильф, Олеша или Багрицкий. Родился в бедной одесской еврейской семье, окончил художественное училище, потом призвали на войну, в семнадцатом году дезертировал, вернулся в Одессу, стал большевиком, писал и рисовал то же, что писали и рисовали тогда все поступившие на службу к большевикам поэты и художники. Четыре года прослужил в одесской Чеке, но если и творил в ней какие-то злодейства, свидетельств о них не осталось, зато осталось свидетельство о спасении Катаева. Кто-то из знакомых писал о его чекистской карьере, что Бельскому «не по нутру была охота на людей, даже когда они этого заслуживали», и, вероятно, это была правда, потому что из Чеки Бельский уволился при первой возможности и дальше уже делал журналистскую карьеру в Николаеве, Харькове, потом в Москве.

* * *

В Николаеве в 1924 году с ним случилось невероятное даже по нашим (то есть с точки зрения того, что мы уже знаем о советской истории) меркам приключение, если таким словом можно назвать один из первых — или вообще первый — сфальсифицированных показательных процессов в Советском Союзе. В селе Дымовка на Николаевщине убили местного мелкого уголовника по фамилии Малиновский, обычное бытовое убийство в обычной деревне. А партия тогда культивировала рабселькоровское движение, это считалось очень перспективной формой журналистики — когда трудящиеся, чаще всего анонимно, пишут в газеты правду о нарушениях на местах. В газете, в которой работал Бельский, тоже печатали заметки селькоров, среди прочих были две анонимные корреспонденции из Дымовки, и кто-то в губкоме предположил, что убитый Малиновский и был тем анонимным селькором. Доказательств не было никаких, но с учетом текущего политического момента иметь убитого селькора было важно с точки зрения успеха большой всесоюзной кампании. И дальше уже логика показательного процесса: если убит селькор, то убийство по определению политическое и заказное, заказчики — вся дымовская власть, и под суд отдали полный состав местного КНС (Комитет незаможных крестьян, украинский аналог наших комбедов), московскую комиссию по расследованию убийства возглавил герой Октябрьской революции Николай Подвойский, о процессе писали в центральной прессе, общественным обвинителем был близкий к Троцкому московский журналист Сосновский, выпустивший после процесса книгу об убитом селькоре, с речью «О Дымовке» на оргбюро ЦК выступал Сталин, требовавший наказания не только дымовских, но и губернских властей (потом эту ответственность оформят специальным постановлением ЦК, и в губкоме устроят чистку), Троцкий напечатал в «Правде» свою статью «Каленым утюгом», в которой обвинил в убийстве селькора сталинский госаппарат в деревне, сросшийся с кулаками и полностью разложившийся, Демьян Бедный написал стихотворение «Памяти селькора Малиновского» — «Темная Дымовка сгинет, умрет, солнце осветит родные просторы», и само название села