Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

в советской печати стало именем нарицательным, что-то вроде современной нам Кущевской — такой сельский ад, в котором власть и бандиты — это одни и те же люди, а жизнь крестьян страшна и беспросветна. Село переименуют в Малиновку, Малиновскому поставят памятник и откроют дом-музей. Всех обвиняемых, конечно, приговорят к расстрелу.

В 1969 году украинский первый секретарь Шелест добьется реабилитации всех расстрелянных и признания судебной ошибки по дымовскому делу. Памятник уберут, музей закроют, село переименуют обратно в Дымовку. Но это уже шестидесятые, совсем другая эпоха, а в 1924 году, добиваясь отмены расстрельного приговора, как раз журналист Бельский пишет статью о том, что и Малиновский не селькор, а жулик, и что приговоренные к расстрелу не виноваты, и что ключевой свидетель обвинения на самом деле сожитель жены Малиновского, заинтересованное лицо. Статья, очевидно, была призвана остановить безумный суд, опубликовать ее без санкции из Москвы было невозможно, и Бельский отправляет ее в ЦИК СССР, но реакция Москвы такова, что Бельскому приходится (вероятно, с помощью старых чекистских связей) бежать из Николаева. Еще до завершения процесса он уже харьковский журналист, не николаевский.

* * *

В Харькове он делает сатирический журнал «Гаврило» на русском языке, потом начинается украинизация, и журнал становится украиноязычным «Червоним перцем», Бельский уезжает в Москву, работает в «Крокодиле» заместителем главного редактора, пишет для «СССР на стройке», потом работает в «Вечерней Москве» — это тоже такая типичная биография и любого из его одесских друзей, будущих советских классиков, и какого-нибудь Михаила Кольцова, и чья угодно еще, ничего особенного. Единственное отличие его биографии от любой другой, всем известной, — ее Киянской и Фельдману пришлось реконструировать по каким-то совсем микроскопическим кусочкам пепла. У кого-то Бельский однажды упомянут в мемуарах, у кого-то — в протоколе допроса (этой книги не было бы, если бы авторов не пустили в архив ФСБ), а кто-то в письме упоминает какого-то Якова, о котором давно не было слышно. В этой среде много кого сажали и расстреливали, но чтобы о человеке не оставалось вообще почти никаких свидетельств — по этому признаку Бельского трудно с кем-то сравнить.

* * *

Последний год перед арестом в книге описан очень подробно. Бельский проходит свидетелем по делу сотрудника «Крокодила» Глушкова (в «Двенадцати стульях» он — прототип Авессалома Изнуренкова) — Глушкова арестовали и потом расстреляли за чтение эпиграммы Вольпина (его потом посадят, но не расстреляют) «Рукой всесильного сатрапа не стало РАППа. Не радуйтесь! Хоть умер РАПП, но жив сатрап». Эпиграмму Глушков читал на вечеринке у Бельского дома, и Бельский — свидетель по его делу, но никаких показаний ни на кого не дает, говорит, что не помнит. Тогда многие сослуживцы Бельского по одесской ЧК работали в центральном офисе НКВД, и, может быть, он чувствовал себя защищенным дружбой с ними, но при замене Ягоды Ежовым всех одесситов зачистили, связей у Бельского, видимо, не осталось, и после очередного опасного по тогдашним меркам поступка (выдал справку врагу народа) его увольняют из «Вечерней Москвы», и харьковский друг потом процитирует в мемуарах свой последний разговор с Бельским при случайной встрече: «Тебе хорошо, ты беспартийный и в ЧК не служил, а я сплю и вижу, как ко мне подходят два оперативника в козловых сапогах и говорят — ну, Бельский, пойдем с нами».

Когда его арестовали, он, вероятно, был к этому готов, даже подал на развод с женой (ее следов, впрочем, исследователям найти так и не удалось; скорее всего, развод не помог) и, судя по протоколам допроса, вел себя на следствии крайне достойно — ни на кого не давал показаний, своей вины не признавал. Следствие, между прочим, вел оперуполномоченный младший лейтенант Виктор Абакумов, тот самый, будущий министр. Обвиняли Бельского в подготовке покушения на Сталина. 5 ноября 1937 года приговорили к расстрелу, в тот же день расстреляли и кремировали в Донском монастыре.

* * *

Ключевые показания против Бельского дал другой советский писатель-сатирик — Аркадий Бухов, работавший с Бельским в «Крокодиле». Бухов был старше, он был знаменит еще до революции как постоянный автор «Нового Сатирикона», а в 1918 году уехал в Литву и издавал там газету «Эхо», печатал Бунина, Аверченко, Тэффи и всех остальных, кого тогда печатала эмигрантская пресса. К 1927 году «Эхо» оказалось на грани банкротства, и Бухов решил вернуться в СССР.

От Бухова осталось много подробных текстов о жизни в Москве — когда его посадят, он будет давать многостраничные собственноручные показания, по сути — мемуары на чекистских бланках. Как многие вернувшиеся эмигранты, он слабо представлял себе советскую жизнь и удивленно вспоминал первые реплики московских знакомых в разговорах с ним после возвращения: «У нас все бывает, никто ни от чего не застрахован» (Михаил Кольцов), «Пишем, пока не запретят» (Ефим Зозуля), «Работать можно везде, пока не выгонят» (Василий Регини, журналист), «Приехали? Поздравлять не с чем» (профессор-сменовеховец Юрий Ключников), «У нас лучше быть нищим, чем писателем» (Михаил Булгаков) и так далее. Эти цитаты Бухов записывал по памяти, будучи уже секретным осведомителем НКВД — предложение принял сразу, вероятно, уже понимая, куда приехал.

Ветеран-сатириконец писал доносы буквально на всех, кого знал; в позднейших показаниях напишет, вспоминая семнадцатый год: «Наступление советской идеи было воспринято прежде всего как удар по личному благополучию… Идут какие-то новые, совершенно неизвестные нам люди, которые ототрут нас от цели, — следовательно, они враги, с которыми надо бороться» — и еще: «Я вернул себе то, что было утеряно в 1917 году, свою прежнюю специальность, положение как писателя, матерьяльное спокойное положение». Иными словами, человек воспринимал свою стукаческую карьеру как реванш и как возвращение на потерянное в семнадцатом году место, а те «неизвестные люди», на которых он писал доносы в НКВД, — да, он их искренне ненавидел. Старый сатириконец относился к новому поколению крокодильцев как к тем, кто не по праву занял его законное место популярного автора в популярном сатирическом журнале, и сознательно их уничтожал с помощью своего сексотского статуса. Это вообще укладывается у кого-нибудь в голове? Где здесь добро, где зло?

Тридцать седьмой год, впрочем, уравнял их всех. Аркадия Бухова расстреляли 7 октября, на месяц раньше, чем Бельского, против которого Бухов давал показания.

* * *

От Бельского осталось тридцать печатных листов фельетонов и очерков, в том числе почти дописанный авантюрно-революционный (Бухарин тогда призывал написать «Красного Пинкертона») роман «В пламени борьбы», который с продолжением печатался в газете «Красный Николаев». Есть 41 иллюстрация Бельского к этому роману и еще около сотни сохранившихся его карикатур из разных газет и журналов. Может быть, это как-то получится издать, хотя непонятно, кому это вообще может быть нужно, кто это будет читать. Скорее всего, никто.

Это такой коэновский сценарий, «Человек, которого не было». На самом-то деле он был, и даже Катаева спас, и Багрицкого устроил в «Красный Николаев», и еще кому-то помог, и, может быть, среди написанного им есть сколько-то стоящих текстов, но это, видимо, уже действительно не имеет никакого значения и никогда не будет иметь. Интереса сейчас может заслуживать как раз только фокус, который нам показали Киянская и Фельдман: из обрывков старых журналов, мемуаров и уголовных дел можно воссоздать исчезнувшего навсегда человека, и ты смотришь на него — ну что, обычный советский литератор и художник второго или третьего ряда, каких много. Но если его не было до