Глаша 2 - Лана Ланитова

«Интересно, кто он? Судья или замминистра? Боже, а какие огромные у него руки. Прямо громила».

– Выходи женщина на середину комнаты, – зычным голосом проговорил громила. – Перед казнью мы желаем тебя допросить. И если ты станешь лгать, мы подвергнем тебя пыткам.

Глафира неуверенным шагом прошла к месту, где располагался Андреевский крест, но встала подальше от жаровни с углями. Каждый шаг давался ей с трудом – наручники впились в запястья, а вериги тянули книзу. Она чувствовала, что начинает слабеть. Власяница немилосердно терла грудь, руки и ягодицы. Зудилось все тело.

– Как тебя зовут, женщина? – строго спросил бородач.

Видимо, он в этой пьесе играл роль главного распорядителя. Взгляд Глафиры скользнул по лицам двух других мужчин. Тень падала на их лица, но Глафира успела разглядеть того, что находился справа. Это был брюнет. Судя по всему, среднего роста и комплекции, а третьего она и вовсе не разглядела. Более всего ее пугал тот, что председательствовал за столом.

– Ну?

– Меня зовут Глафирой, – робко ответила она.

– Знаешь ли ты, Глафира, за что жители нашего города приговорили тебя к суду?

– Нет, Ваша честь, – к собственному удивлению произнесла она.

По выражению лица громилы было видно, что он вполне удовлетворен ее обращением.

– Тебя обвиняют в колдовстве.

– Но я не умею колдовать, – возразила Глаша.

– Ты лжешь, как лжет каждая из ведьм.

– Но, почему, Ваша честь? Я говорю правду.

– Почему? Ты приворожила своими чарами многих мужей нашего славного города.

Глафира вспыхнула. Ей показалась, что эта театральная постановка так похожа на реальность. И упреки этого судьи казались ей справедливыми.

– Не может обычная женщина вызывать такое вожделение, кое вызываешь ты у каждого честного мужа и отца семейства. Ты смутила своими чарами почти весь город. Красота твоя бесовская. Ты околдовала всех мужчин так, что они перестали спать со своими законными женами и производить на свет потомство. Подобно алчной змее, ты сосешь из них семя!

После этих слов Глафира неожиданно для себя разрыдалась.

– Но я не виновата, что Господь создал меня такой, – плакала она.

– Не смей упоминать Всевышнего! Твои жадные до утех уста оскверняют его священное имя! Рассказывай, как ты колдовала.

– Я не колдовала, – плакала Глаша, и снова слезы искажали все пространство перед ней.

Зловещим красным цветком выглядела жаровня. Раздался треск, и сноп искр вылетел из-под раскаленных добела щипцов.

«Нет, я не выдержу всего этого, – думала Глафира. – Этот спектакль уж слишком напоминает реальность».

Громила-судья начал что-то записывать в тетрадь. Потом он положил перо и обратился к двум другим мужчинам.

– Какие пытки вы предлагаете, господа экзекуторы?

– Я предлагаю поставить ей тавро раскаленным железом на то место, которым она испытывает сладострастие, – прорвался довольно приятный баритон брюнета. – И пусть эта рана болит у нее ровно до тех пор, пока ее завтра не казнят на рассвете.

Глаша похолодела после его слов, сильно закружилась голова.

– А я предлагаю посадить ее на кол, или накачать водой… через клистиры.

– Отпустите меня, – вдруг крикнула Глафира и вся затряслась от страха.

– Молчи, потаскуха, тебе не уйти от праведного наказания. От имени Святой инквизиции тебя будут пытать перед казнью, а утром, на заре, сожгут на площади.

– Итак, давайте приступим, – объявил громила и встал из-за стола.

Глафира увидела, что этот мужчина был необычайно высокого роста, могуч, с огромными руками. Он медленно подошел к Глафире.

– С большим сожалением я вынужден снять с тебя, ведьма, власяницу, ибо наши пытки ты получишь в обнаженном виде. Мы должны видеть все твои муки. А позже, когда тебя поведут в камеру, я вновь надену ее на тебя.

Толстые пальцы, дрожа, с трудом развязали тесемки, тяжелая власяница упала к Глашиным ногам. Она почувствовала мгновенное облегчение. Но ей чудовищно захотелось почесать тело. К ногам упали и железные вериги. Она незаметно потерла запястья и попыталась почесать грудь.

– Чем ты умащиваешь свою кожу, ведьма? – громила возвышался над ней и рассматривал в упор ее груди и бритый лобок. – Ты делаешь ее нежной колдовскими травами, дабы смущать всех мужчин?

– Нет, ничего подобного я не делаю.

Глаша опустила глаза и увидела что от колючек, вплетенных во власяницу, покраснели ее соски, руки, живот и ноги. А сама грудь покрылась красными пятнами.

– Ты лжешь, что впрочем, и неудивительно, – махнул рукой судья. – Для начала, мы посадим тебя на ведьминого коня.

Словно пушинку, он сам подхватил Глафиру на руки, взвалил себе на плечо и отнес к сооружению, называемому «ведьмин конь». Глафира вспомнила, что Мари показывала ей руками выступ этого коня. Говорила, что он не острый. Глаша и глазом не моргнула, как громила водрузил ее на выступающее ребро.

Нет она не почувствовала резкой боли, скорее ей было неприятно – гладкое ребро растягивало, разделяло надвое мягкую и скользкую плоть. Ей было мучительно стыдно. Новоиспеченные инквизиторы обступили злополучного коня. Жадные взгляды шарили по ее округлым формам и беспомощно распахнутому зеву. Она взмахивала руками, стараясь найти равновесие, упиралась ладонями спереди, и тогда ее округлые ягодицы приподнимались над поверхностью конструкции. То руки заходили сзади, и тогда выпирал наружу лобок. Заболела спина. К счастью ее бдение на коне не длилось слишком долго. Распорядитель, подхватив ее под колени, снял с пыточного орудия и поставил на пол.

– А сейчас ты получишь другое наказание, – стараясь выглядеть грозно, провозгласил громила. – Экзекуция должна свершиться, ибо «Justitia regnorum fundamentum»…

Глафира видела, что все трое шумно дышали, в воздухе запахло мужским потом. У «главного» тряслись руки. Он подвел ее к Андреевскому кресту. Рядом с крестом стоял невысокий деревянный табурет с широким сидением. А далее Глафиру усадили на табурет. На руки ей вновь надели наручники и подтянули цепи кверху, закрепив их за верхнюю часть креста. Ноги, также, как и руки, были беспомощно разведены в стороны и закреплены за невидимые кольца.

Таким образом, наша несчастная героиня оказалась позорно распластанной и открытой любому натиску.

Первым в нее вошел тот, что казался Глаше брюнетом. Он снял с себя средневековую рясу. Забелело обнаженное мужское тело. Он вошел в нее резко, едва сдерживая страсть. Соитие не было слишком долгим. Через три минуты он бурно разрядился, сбросив семя на Глашину ногу и пол.

Вторым был тот, чей облик Глаша так плохо рассмотрела накануне. Он оказался чуточку моложе остальных. И член его не доставил ей никакой боли. Он тоже, как и первый, был