Бывает и хуже? Том 10 - Игорь Алмазов

— Отдыхай, — сказал я. — Варе я передам, что ты в порядке.

В коридоре отделения я наткнулся на Никифорова. Тоха был в хирургическом костюме и в самом мрачном расположении духа.

— О, Сань, — буркнул он. — Мне нужна твоя помощь. У меня конфликт с пациентом, точнее, с родственниками. Сейчас взорвусь просто.

Интересное начало.

— Рассказывай, — сказал я.

— Мужик поступил ночью с аппендицитом, — начал Тоха. — Я прооперировал, всё чисто, сорок минут работы. Лежит, восстанавливается, всё по плану. А его жена требует, чтобы я лично сидел у его кровати и держал за руку. Потому что «ему страшно». Я ей объясняю по-человечески, у меня и других дел хватает, я физически не могу сидеть у кровати одного пациента. Она орёт на всё отделение, что я бессердечный, что клятву Гиппократа не читал и всё в этом духе. Сань, я сейчас сорвусь и наговорю такого, о чём потом пожалею.

— Где она?

— Да в приёмном сидит, — отозвался он. — На отделение я её не пускаю.

— Давай я поговорю, — сказал я. — Иногда людям просто надо, чтобы их выслушали. А ты пока выдохни и иди занимайся своими делами.

— Сань, спасибо, — обрадовался тот. — Выручаешь!

Я быстро нашёл нужную женщину и подошёл к ней.

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Меня зовут Александр Александрович, я терапевт. Это ваш муж сегодня ночью поступил с аппендицитом?

— Мой, — она вздёрнула подбородок, готовая к бою. — Николай Петрович. Только вы мне сейчас тоже начнёте про правила рассказывать, да? Мне уже рассказали. Молодой такой, в зелёном, глаза злые.

— Про правила я расскажу, — согласился я. — Но сначала вы мне расскажите. Как вас зовут?

— Тамара Ильинична, — она сбилась. Видимо, ждала не этого. — А зачем вам?

— Затем, что я хочу понять, чего именно вы боитесь. Пока я понял только, что боитесь.

Она молчала секунд десять. Потом руки на сумке разжались.

— Мы сорок один год вместе, — сказала она тихо. — Он ни разу в больнице не лежал. Ни разу, представляете? В шестьдесят три на дачу пешком ходит, восемь километров. А ночью схватился за живот и стал белый, как вот эта стена. Я его сюда привезла, его забрали, и всё. Меня в коридоре оставили. Я до пяти утра сидела и не знала, живой он или нет.

— Вам никто не сказал, что операция закончилась?

— Сестра пробежала, крикнула «всё нормально» и дальше. — Она посмотрела мне в лицо. — Мне так же про маму говорили. Положили с камнями, сказали ерунда, три дня и домой. На четвёртый я её хоронила. Вот и всё «нормально» ваше.

Теперь всё встало на место. Она воевала не с Тохой. Она воевала с той больницей, тридцать лет назад, а Тоха просто попался под руку в зелёном костюме.

— Тамара Ильинична, — сказал я. — Я сейчас расскажу вам, что происходит с вашим мужем. Подробно, без этого «всё нормально». Если будет непонятно, перебивайте и спрашивайте.

— Расскажите, — кивнула она.

— У Николая Петровича воспалился аппендикс, отросток слепой кишки. Его убрали до того, как он лопнул. Успели, и это главное. Если бы вы привезли мужа не в три ночи, а к обеду, разговор у нас был бы сейчас совсем другой и куда более неприятный. Так что первое, что я хочу сказать: вы всё сделали правильно.

Она моргнула. Кажется, за сутки это была первая фраза в её адрес, которая не начиналась со слова «нельзя».

— Работал тот самый хирург в зелёном, Антон Сергеевич. Три прокола вместо разреза, сделано за сорок минут. Для нашей больницы это очень чистая работа. Николай Петрович уже проснулся, уже разговаривает и уже, я уверен, ругается на капельницу.

Это я у Тохи узнал перед тем, как сюда идти.

— Уверена, что ругается, — она всхлипнула коротко и сердито, будто на саму себя.

— Значит, идёт как надо. Дальше смотрим по дням. Сегодня он лежит, ему больно, и это нормально: обезболивание назначено, не хватает — жмёт кнопку и вызывает медсестру. Завтра его поднимут ходить, и он будет считать нас садистами. Ходить надо обязательно, иначе начнутся проблемы с лёгкими и с кишечником. На третий день еда, сначала жидкая. На четвёртый-пятый домой, если ничего не изменится.

— А если изменится? — быстро спросила она. — Вы вот так же скажете «нормально», а я…

— А вот это самое важное, — сказал я. — Если изменится, мы это увидим. Не вы и не я, а дежурная смена. Температуру ему меряют дважды в сутки, живот и швы смотрят на каждом обходе, давление контролируют. Насторожат нас три вещи: температура выше тридцати восьми на вторые сутки, боль, которая усиливается вместо того чтобы уходить, и живот, который перестал работать. Любое из этого, и его осматривают сразу. Не через три дня.

Она смотрела на меня очень внимательно, и я видел, что она запоминает. Три пункта. Ей нужно было за что-то держаться, и я дал ей три пункта.

— А ночью? Ночью же никого.

— Ночью на посту сестра, и дежурный хирург в отделении находится, а не дома. Ваш муж потому и попал на стол в три часа, а не утром в очередь.

— Ага, — сказала она. — Ага.

— Тамара Ильинична, теперь у меня к вам просьба. Точнее, поручение.

А потом первый раз за весь разговор откинулась к стене и села нормально, а не на самом краешке скамьи. И посмотрела на сумку у себя на коленях, будто только сейчас про неё вспомнила.

— А термос передать можно? Я бульон сварила, куриный, некрепкий совсем.

— Сегодня нельзя, только вода. Завтра бульон будет как раз то, что нужно. Принесёте, но сначала покажете сестре, пусть скажет, сколько давать. Часы посещений с четырёх до семи.

— С четырёх, — повторила она, будто записывала.

Бой закончился, и вместе с ним из неё ушли силы. Она сгорбилась и стала будто меньше ростом.

— Я ведь на него накричала. На хирурга вашего. Я такого наговорила… Стыдно.

— Значит, вы нормальный человек, — ответил я. — Он, кстати, тоже. Просто разговаривать пока не научился, зато научился резать.

— Я извинюсь перед ним, — чуть улыбнулась от моей шутки