’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

и Ваше прожили свои уникальные жизни, имевшие мало общего с опытом типичного алкаша или самоубийцы, или даже современной рок-звезды, которая живёт быстро и умирает молодой. От того, что в жизни присутствуют наркотики, фантазии или бред, она не становится более патафизической. Ключ к патафизической жизни находится в апострофе, предваряющем слово ’патафизика.

Артюр Краван (1887 – ок. 1918)

Жизнь Кравана словно бы состояла из череды жестов, включавших жест «умирания», оформленный как исчезновение. Он «исчезал» несколько раз, всегда снова возникая в новом образе, его предполагаемое финальное исчезновение внешне выглядело так же. Роджер Коновер говорит о живучем мифе, согласно которому Краван принял личину некоего Дориана Хоупа и в своих путешествиях сначала в Нью-Йорк (иногда как Джеймс М. Хэйес), а затем в Париж (иногда под именем «мсье Андре Жид»), потом в Амстердам и Лондон, произвёл на свет несколько поддельных рукописей, якобы написанных Оскаром Уайльдом. Достоверно известно, что эти вполне убедительные подделки сочинений Уайльда ставили в тупик экспертов того времени. Двое из них, Вивьен Холланд и Уильям Фиггис, продолжали переписываться по этому поводу и спустя тридцать лет:

Меня интересует, что Вы скажете по поводу Дориана Хоупа… Я всегда знал, что это был мой двоюродный брат Фабиан Ллойд. Имя «Дориан» произошло от Дориана Грея, а «Хоуп» от Адриана Хоупа, бывшего одним из опекунов семьи. Он также называл себя Артуром Краваном и недолгое время издавал дадаистский журнал… (Conover, Hale, and Lenti 1995, 20).

Краван действительно был племянником (но не сыном) Оскара Уайльда и действительно издавал “Maintenant”, дадаистский журнал, пять номеров которого появились в период между 1912 и 1915 годами. Это издание специализировалось на публичных оскорблениях людей, самую большую огласку получил случай художницы Мари Лорансен, чей автопортрет, как писал Краван, возбуждал мысли, что её «стоило бы отыметь как следует», это замечание повлекло за собой вызов на дуэль от её возлюбленного, Гийома Аполлинера. Появления Кравана на публике отличались своей агрессивностью и дегенератизмом. На Нью-Йоркском Салоне Независимых в 1917 году он разделся и стал швыряться в собравшуюся публику грязным бельём, прежде чем был арестован. В других случаях он угрожал самоубийством, ввязывался в потасовки и словесно оскорблял пришедших на его выступление зрителей. В 1916 году много шуму наделал брошенный им вызов на ринг в Барселоне бывшему чемпиону мира в тяжёлом весе Джеку Джонсону. Разумеется, он проиграл бой, но оба его участника получили то, к чему стремились – толпу зрителей. В нём росла одержимость собственным телом, его историей и функционированием. Как писал Роджер Коновер:

Танцы, секс, бокс, ходьба, бег, еда, плаванье. Он любил вкус и запах первичных выделений тела – мочи, дерьма, слюны, пота – и считал эти фундаментальные следы жизнедеятельности прототекстами. “Je mangerais ma merde”[28], – с гордостью провозглашал он. Его стихи и эссе были вторичными стремлениями – но по своему размаху жестов и скульптурности поз их также можно рассматривать как телесные манифестации, строки писались и речи произносились словно упражнения на ринге, побочные продукты тела в беспрестанном движении – преступающие границы, задевающие за живое, убивающие репутации, бьющие по головам (Conover, Hale, and Lenti 1995, 27).

Используя патафизические термины, жизнь Кравана была воображаемым решением проблемы жития. Следующий отрывок из «Поэта и боксёра», впервые напечатанного в марте 1915 года в № 5 “Maintenant”, улавливает кое‑что из духа, его творчества, да и его жизни.

Ох-ха-ха-ха-ха! Через 32 часа я должен был уехать в Америку. Вернувшись в Лондон из Бухареста всего лишь 2 дня назад, я уже нашёл того, кто мне нужен: человека, который согласился оплатить все расходы на шестимесячное турне – и представьте себе, без какой‑либо гарантии, вот как! Но это мне, конечно, по барабану. Да и потом, я и не собирался изменять жене!!! Вот чёрт! Вдобавок вам ни за что не догадаться, что мне предстояло: я должен был выступать на ринге под псевдонимом Таинственный сэр Артюр Краван, самый коротковолосый поэт на свете, внук канцлера королевы – естественно, племянник Оскара Уайльда – преестественно и внучатый племянник лорда Альфреда Теннисона – пре-преестественно (я умнею на глазах). Мой стиль борьбы являл собой нечто невиданное: тибетский бой с самым что ни на есть научным подходом, во сто крат страшнее джиу-джитсу: надавишь на нерв или на какое‑нибудь сухожилие – и бац! – соперник (вовсе не подкупленный, разве что самую малость) падает, словно сражённый молнией! Ну как тут не лопнуть со смеху: ох-ха-ха-ха-ха! Не говоря уже о том, что деньги можно грести лопатой – я посчитал, что если дельце выгорит, то мне перепадёт около 50 000 франков – такое на дороге не валяется. В любом случае, всё лучше, чем та афера со спиритизмом, которую я было затеял101.

Жак Ваше (1895–1919)

Ваше вырос в Нанте и, будучи студентом-гуманитарием, познакомился с «Убю королём» и другими сочинениями Жарри. Он стал подражать модели Убю / Жарри, носил с собой револьвер и бродил по улицам в самых разных униформах. Андре Бретон, впервые встретивший его в 1916 году, отмечал: «Если ему случалось проходить мимо, он вас даже не замечал и шёл дальше, не оборачиваясь» (Breton 1996 [1924]).

Его самой известной выходкой стал срыв премьеры пьесы Гийома Аполлинера «Сосцы Тиресия», когда он, одетый как английский лётчик, выхватил свой револьвер, угрожая расстрелять зрителей. Одно это обеспечило ему репутацию прародителя дада, но его всегдашнее безразличие к миру и к себе самому показали, что такие акции являются чем‑то бóльшим, чем всего лишь эскападами.

Если жизнь Кравана была воображаемым решением проблемы жития, то жизнь Ваше была воображаемым решением проблемы умирания. Ваше столкнулся лицом к лицу с Первой мировой войной, принимая участие в боевых действиях с 1915 по 1918 год. В гибели множества его друзей, товарищей по оружию и просто незнакомых ему людей он увидел крушение устоявшегося мирового порядка. Реакция Ваше говорит нам о его развитом чувстве собственной незначительности, об ощущении жизни как игры перед лицом смерти, разрушений и террора, игры, в которую должно играть в духе того, что он называл ’umor. Он заявлял:

Это всё чушь, что пишут в газетах о прекрасном настроении в войсках, о том, как они пускаются в пляс почти на передовой. Мы поступаем так не потому, что у нас прекрасное настроение: мы юморим, потому что иначе не выжить (Conover, Hale, and Lenti 1995, 204).

’Umor, таким образом, был понятием глубоко ироничным, слегка