Фатум - Ксения Шаманова

меня никогда не было парня. Рома — моя первая любовь, — отрезала Лужицкая. Если бы любопытство Летова можно было превратить в шею, Алиса бы точно её свернула, не побоявшись обагрить кровью слабые руки.

— Ладно-ладно, верю! — Макс поднял ладони вверх и подмигнул собеседнице. Игривый жест вычеркнул всякую серьёзность из его дерзкой реплики. Впрочем, всё, что он говорил и делал, Алиса воспринимала не иначе как самую отвратительную дерзость. — Кажется, они с твоей подружкой напрочь о тебе забыли… Поедем, хоть познакомлюсь…

Максим чешет покрасневший кончик носа и откидывает прядь, настойчиво падающую на лоб. Хмурится, с явным неодобрением поглядывая на воркующую парочку. Саша то и дело прикладывает к глазам носовой платок, но в них нет слёз. Напротив, она сияет, как никогда прежде, словно все звёзды, собранные в охапку, рассыпались по её хрупкому призрачному телу. Волшебник, танцующий на задворках смущённого сознания, кладёт их в карман и щурится, не выдерживая таких ослепительных вспышек. Словом, Саша Ветрова влюблена, и это лучистое и обжигающее, как стакан горячего молока перед сном, чувство исцелило её скорбь. Да и скучала ли она вообще по своей печальной подруге, уснувшей за холмами созвездий? Рома гладит её ладонь, изрезанную путаными линиями, которые однажды соединятся в бесконечности, перед тем как прекратит существование всё живое на земле.

— Я его узнал, — отчеканивает измождённый критик. Его лицо дёргается, как у человека, обожжённого кипятком. Он сводит густые брови к переносице и ещё раз повторяет:

— Я узнал его, — голос звучит почти так же убедительно, как и всегда; но критик не играет роль и не заслоняется от мира неприступной стеной привычной язвительной насмешки.

— Мы учились в одном классе, когда нам было по пятнадцать, — Летов касается складок, обозначившихся на лбу, зябко поводит плечами и чуть сбавляет тон. — Я рассказывал об этом Алисе, но она затыкала уши, — насмешка искривляет его рот. — Да разве она вообще меня когда-нибудь слушала? Я был всего лишь шутом… Всего лишь шутом, который прислуживает королю на глазах у придворной дамы.

* * *

«Дмитрий Вершинин — один из лучших поэтов современности. Как это возможно: добиться таких высот в столь юном возрасте? Молодой человек пережил настоящую трагедию: в четыре года он внезапно ослеп. В эту самую минуту ему показалось, что мир превратился в чахлую и скупую пустыню, правда, появления шестикрылого серафима как-то не предвиделось. Ничего, кроме петли одиночества и отсутствия даже самой слабой надежды на воскресение… Но незрячий поэт сумел сохранить зоркое сердце», — Рома отложил школьную газету и закатил глаза.

— Ну сколько можно петь дифирамбы этому паразиту? — мальчишка щёлкнул ручкой и пририсовал вечно изумлённой физиономии Вершинина кошачьи усы.

— Может, он в прошлой жизни мир спас? — одноклассник надул из жевательной резинки огромный розовый пузырь. Через пару секунд тот с неподражаемым треском лопнул, и парень едва не подавился.

Роман пожал плечами и защекотал подбородок, как делал всякий раз, когда что-нибудь обдумывал.

— Не знаю-не знаю. Такие вряд ли кого-нибудь спасают… Тут дело в другом…

— Да всё просто! Его продвигают, потому что он слепой. Не такой, как все, гений и бла-бла-бла, — одноклассник цокнул языком, взял в руки статью с изуродованной фотографией и, недолго думая, залепил левый глаз Вершинина жвачкой.

— Короче, ребята, чтобы стать знаменитым, надо ослепнуть, — Исаев поднял указательный палец, совершенно уверенный в том, что действительно изрёк мудрость.

— Прекрати, — вихрастый мальчишка с вечно недовольным лицом вскочил с места, прикрепил к странице недочитанной книги магнитную закладку, захлопнул роман Ницше «Так говорил Заратустра» и положил в рюкзак.

— Да, Вершинин — чёртов сноб, но ведь ты с ним вроде как общаешься?

Рома бросил на сверстника насмешливый взгляд и отмахнулся:

— Уж кого-кого, а тебя, Летов, тут вообще никто не спрашивает.

* * *

Дмитрий сидел на длинной скамейке, прислонившись к холодной стене, и вертел в руках незажжённую папиросу. На первый взгляд — ничем не примечательный школьник в расшнурованных ботинках и с зелёным ранцем за плечами. Пухлощёкий и веснушчатый обитатель гигантской планеты, которому, казалось бы, не суждено оставить след на страницах истории. Но как только он выпрямляется, нарочито высоко задирает голову и выпускает наружу пару удачно срифмованных строк, рядом появляются зрители. Скептически настроенные, насмешливые и восхищённые, они не скупятся на аплодисменты и втайне друг от друга следят за личной жизнью таинственного эксплуататора слов. Что это за магическая или, сказать по правде, дьявольская притягательность, которая обезоруживает каждого, кто когда-либо случайно задевал плечом «незрячего поэта с зорким сердцем?» Рома, тяжело вздохнув, опустился перед Вершининым на колени и принялся завязывать его шнурки.

— Волнуешься? — наблюдая за плавными движениями длинных ресниц, Исаев невольно вздрогнул: неужели под этими тяжёлыми веками нет ничего, кроме пустоты? Каково это — постоянно, каждую по случайности затянувшуюся паузу, каждое вырванное из контекста мгновение, видеть лишь тьму? Что-то похожее на совесть царапнуло его бесчестное сердце, но надменный тон собеседника вмиг уничтожил ростки невольного раскаяния. Рома отрицательно покачал головой: никакой пощады с его стороны не будет, Вершинин должен быть наказан за своё бахвальство и раздутое до космических размеров эго.

— Разве мне есть об чём волноваться? — заметная картавость и показное нарушение правил грамматики русского языка заставили случайного наблюдателя прыснуть. Рома обернулся: над ним возвышалась долговязая фигура растрёпанного скептика, который носил фамилию лидера «Гражданской обороны». Макс хлопнул опешившего Вершинина по плечу:

— Удачи, брат! Сегодня приду тебя послушать.

Дмитрий кивнул, едва ли разобрав, кому из одноклассников принадлежит этот звонкий и жизнерадостный голос. Но между тем он с жадностью ребёнка, требующего внимания к своей скромной персоне, обхватил запястье Летова.

— Благодарю, — облизал губы, твёрдо решив перейти на высокопарный слог. — Послушай, я запланировал беседы с публикой между своими выступлениями. Как ты думаешь, стоит ли говорить о слепоте? Или ограничиться темами, которые связаны непосредственно с творчеством?

Макс выхватил руку и пожал плечами, точно Вершинин мог видеть его жест.

— Дим, ну ты чего? В этой слепоте и заключается сила твоего творчества, — сказал Рома, поймав на себе подозрительный взгляд Летова.

* * *

Алиса не слушает; она, разумеется, не хочет верить: ещё не подготовилась к крушению идеала. И если это случится, что ей делать с обломками? Корабль всё равно никуда больше не поплывёт. Прекрати! Вот бы кто-нибудь вырвал твой грешный язык! Роман Исаев — это